–  Мне только одно непонятно, Малышев, - сказал он, - как же ты теперь в тайгу удерешь, коль скоро ты такую историю затеял?
– Эта шутка означала, что предложение Кости принято.
– Сегодня, Герасим Иванович, я дам команду о переброске трех «Бушей» за колонны. Проследите за этим делом. А вы, Павел Петрович, подумайте об оснастке отделочного станка. Нужно также усилить бригаду одним человеком на всякий случай.
– Он быстро обернулся к Кольке Глухих: - Сильно ты загружен?

–  Не… не… очень, - заикаясь, ответил Колька.

–  Ты очень не очень загружен, - пошутил директор.
– Ремонтный цех вполне обойдется взрослыми токарями… Малышев, возьмешь Глухих в бригаду? У вас при семи станках рабочей силы будет в обрез. Чуть кто вышел из строя - и готов прорыв. Возьми, Малышев, в свою бригаду Глухих. Если он станет работать хорошо, мы сообщим об этом гвардии капитану, порадуем фронтовика… - Он помолчал и добавил: - Впрочем, я не буду неволить: подбор работников в бригаду - твое дело.

Только самый тонкий психолог мог бы прочитать все чувства, которые отразились во взгляде Кольки, но два основных чувства Костя понял: радость и мольбу. «Возьми, возьми меня в бригаду!
– умолял его великий конспиратор и заговорщик.
– Ты видишь, какой я одинокий в ремонтном цехе. От такого одиночества не то что в синий туман сбежишь, а на луну заберешься, честное слово! Я не лодырь! Это только печальное недоразумение. Возьми меня в бригаду, и ты увидишь».

–  Возьму, - согласился Костя, отвечая директору.
– Только коль не будет слушаться, прогоним. Нам поперечных в бригаде не нужно.

–  Так и запомни!
– сказал директор Кольке.
– Малышев берется сделать из тебя гвардейца трудового фронта, достойного твоего отца… Всё! Иди работать, Малышев!

–  Разбойник! Как же все-таки заставить отделочный станок обслуживать шесть «Бушей»?
– спросил Павел Петрович.
– Ты только и умеешь ставить мне задачи…

Костя поскорее убрался из ремонтного цеха, чтобы директор, чего доброго, не отменил своего решения.

Волнения и тревоги этого дня еще не были исчерпаны. После того как Костя вторично встретился с делегатами филиала в комсомольском комитете, после того как был составлен черновик договора, он бросился в цех и попал в бурю, в шторм. Это была буря, это был шторм негодования.

Маркин крикнул ему:

–  Поздравляю с боевым работничком!

Карамолин протянул поперек прохода длинную, как шлагбаум, ногу, остановил таким образом Костю, стукнул себя кулаком в грудь, спросил:

–  Мало тебе в цехе хороших ребят?

А тихонькая Петюнина пожаловалась, глядя на Костю сиреневыми глазками:

–  Неужели я хуже этого блажного? Сколько к вам просилась в бригаду…

Сева работал злой, сразу похудевший. Увидев Костю, он сначала показал ему спину, потом одним рывком повернулся и спросил, едва шевеля губами:

–  Ты где голову потерял?

–  Моя голова при мне!
– обозлился Костя.
– За своей смотри! Директор велел Глухих в бригаду взять.

–  Врешь! Глухих всем раззвонил, что ты сам согласился. Ты думаешь, что делаешь? Вылез на двести тридцать процентов, а в бригаду кого тащишь? Кого берешь, я тебя спрашиваю? Лодыря первой марки!

–  Сева!
– грозно произнесла Леночка.
– Я еще раз прошу тебя, перестань!

Тут Костя увидел, что возле Леночки стоит Колька Глухих.

Он прислонился к стене, бледный, с кривой усмешкой, бросил на Костю быстрый взгляд и еще крепче прижался к стене, бледный, легковесный Колька, попавший в крепкий переплет.

–  Что «Сева», что «Сева»!
– зашумел Булкин.
– Что ты меня муштруешь? Пусть! Пусть лучше я из бригады уйду, чем работать с этим… с этим…

–  Уходи!
– сказал Костя, у которого задрожали руки и в горле пересохло.
– Ты что? Ты зачем нахально при нем? Сдавай станки, обойдемся!

–  Сева, Костя!
– произнесла Леночка точно таким же басом, каким говорила ее мама.

Она подошла к мальчикам, взяла одного и другого за плечи и решительно развела, что было вполне своевременно, так как потасовка могла начаться каждую минуту.

–  Ты был лучше?
– спросила она, глядя в глаза Севе.

–  Не лезь!
– рванулся Сева, но не выдержал ее взгляда и отступил.

–  Ты был не лучше!
– продолжала Леночка, тяжело дыша.
– Совсем, нисколько не лучше! Я никогда не называла тебя Булкиным-Прогулкиным, а весь цех называл. Потому что ты был… ты знаешь, кем ты был… Ты работал плохо… Скажешь, неправда?
– Спокойствие оставило ее, голос упал и подозрительно охрип.
– Я не могу, когда так относятся… когда так… не по-комсомольски… Я прошу тебя, Сева, не надо так!
– Она совсем расстроилась, стала прежней Леночкой, горько сказала: - Ой, какие вы все абсолютно невозможные!
– Пошла к своему станку и закончила с отчаянием: - Лучше я первая уйду из бригады, чем быть с такими, как ты. Сева! Я тебе серьезно говорю.

–  Он меня смертельно оскорбил, когда мы принимали присягу!
– гордо заявил Сева.

–  «Смертельно»!
– усмехнулся Костя, почувствовав, что опасная минута миновала.
– Что ж ты не помер, коли смертельно? Болтаешь сдуру!

Он открыл шкафчик, достал пеструю жестяную коробку из-под монпансье, выпрошенную у Антонины Антоновны, открыл ее, вынул присягу, красиво перевязанную красной шелковой ленточкой, и сказал:

–  Ленушка, Севолод, подите-ка сюда. И ты, Николай, иди… Руки вытри, а то запачкаешь. Читай, чтоб слышно было.