–  Ничего, еще без буксира ходим, - через плечо бросил Сева.
– На Северном Полюсе кое-кто к буксиру больше привык.

–  Ой, не хвались!
– смеясь, ответил Мингарей.

–  А ты вообще не задирайся, Бекиров, - вмешалась Зиночка.
– Какой ты, честное слово!… Малышок, можно прервать работу на десять минут? Послушайте, что вам скажут полярники.

Все собрались у доски показателей.

–  Комсомольский привет тебе от филиальских ребят, Малышок!
– сказал Мингарей, сразу ставший серьезным.
– Мы тебя помним - ты парень боевой… Дело к тебе есть. Ты знатный командир, я тоже командир. Лучше твоей молодежной бригады на заводе нет, и лучше моей на филиале нет. Так вот: моя бригада вызывает твою бригаду на соревнование - работать для фронта как надо. Ты давай больше «труб», а мы будем давать больше паковок. Мы до Первого мая будем вахту стоять на самый высокий показатель, и вы стойте. А с Первого мая будем опять соревноваться до первого июля - кто первым выполнит свои полугодовые обязательства. Вот это наш вызов вам!
– Он расстегнул и широко распахнул пальто, точно ему стало жарко, а на самом деле для того, чтобы показать свою медаль «За трудовое отличие», и добавил: - Принимаешь вызов или испугался?

–  Это возмутительно!
– прошептала Леночка.
– Филиальские думают, что лучше их абсолютно никого нет!
– И стала протирать очки.

–  Действительно, испугал!
– не вытерпел Сева.
– Вот так испугал. Сейчас заплачем!…

–  Ребята, получается нехороший тон, - заявил Миша.
– Ты всегда азартничаешь, Мингарей! Разве соревнования для того, чтобы друг друга оскорблять? Соревнование для того, чтобы дать хороший пример или помочь. А ты налетаешь, как на футбольный мяч… Давайте обсудим по-деловому… Вот Малышок хочет сказать.

–  Ты на сколько будешь майскую вахту стоять?
– в упор спросил Костя у Мингарея.

–  На двести!
– гордо ответил Мингарей.
– А, Миша? Правильно говорю?

–  И мы на двести, - спокойно сказал Костя, обменявшись быстрым взглядом с Севой.
– А потом на сколько?

–  Потом?
– Мингарей чуть замялся, вдруг громко хлопнул кепкой по ладони и взглянул на Костю с торжеством.
– На двести двадцать будем стоять!… Верно, Миша?

–  Смотри, Мингарей!
– сказал Миша Полянчук.
– Опять в футбол играешь!

«На шести «Бушах» столько не взять!
– с отчаянием подумал Костя.
– Не дадут столько шесть «Бушей»!…»

–  Что скажешь, комсомолец?
– спросил Мингарей, прищурившись и сияя лукавой улыбкой.
– Где ответ?

–  Он еще не комсомолец, - внесла ясность Зиночка.
– Он еще не комсомолец, но, конечно, вскоре станет комсомольцем…

Сердце Кости подпрыгнуло, кровь бросилась в лицо. Впервые Зиночка Соловьева соединила его имя с большим, пылающим именем - комсомол; с комсомолом, который делал людей отважными бойцами. Он еще не был комсомольцем, но он уже стал им, когда проговорил:

–  До июля, коль нам еще станков дадут, будем работать на… двести тридцать процентов.

Наступила тишина. Зиночка и делегаты с Северного Полюса, удивленные, смотрели на Костю и его товарищей. Костя заметно побледнел, Сева опустил глаза, а Леночка снова стала протирать очки, зажмурив глаза и крепко сжав губы, чтобы не ойкнуть и не выдать своего ужаса.

–  Зарвался?
– тихо спросил Миша и положил руку на плечо Кости.

–  Если лишнее сказал, я не слышал, - свеликодушничал Мингарей.

–  Сказано слово!
– сердито ответил Костя.
– Слышал, так помни!

–  Ребята, - очень внушительно выступила Зиночка, - все это не шутки. Понимаете? Мы начинаем соревнование молодежи завода с молодежью филиала. Договор Бекирова и Малышева будет первым, а потом мы вовлечем в соревнование всю молодежь. Конечно, парторганизация поддержит нас только в том случае, если договоры будут серьезные, а не филькины грамоты. Нам не нужно детского хвастовства.

–  Понятно!
– сказал Миша.
– Так держать!

–  Бригадиры до обеденного перерыва должны еще обдумать свои обязательства. После перерыва мы соберемся в комсомольском комитете и составим проект договора. А завтра проведем в цехе митинг.

Она долго говорила о том, как будет развертываться соревнование, но Костя не запомнил. Сейчас, вот сейчас-то он, кажется, испугался - он, кажется, понял, что зашел слишком далеко. Но это был не страшный испуг, да, может быть, это вовсе и не был испуг. Костя был готов защищать двести тридцать процентов до конца. Он ждал, что, оставшись с Севой и Леночкой с глазу на глаз, получит жаркую баню, но Сева спокойно спросил:

–  В чем дело - на три «Буша» замахнулся?

–  На три…

–  А отделочный будет один?

–  Один… Павел Петрович его настроит, оснастит.
– И он промолчал, что вел с Павлом Петровичем разговор о двух, а не о трех добавочных «Бушах».

–  А черновые по скольку обдирок должны давать? По пятьдесят?
– допытывался Сева.

–  По пятьдесят мало… - пробормотал Костя.
– Пятьдесят пять нужно… Тогда двести тридцать пять процентов сделаем… А «труб» триста тридцать сдадим.