Он примчался в цех и сразу успокоился. Станки крутились. Сева зажимал на одном из станков свежую заготовку. Леночка подбежала, поставила новую заготовку, схватила обдирку, блеснула очками, вернулась к отделочному станку, сняла готовую «трубу», снова пустила станок… Она не ойкала, не пугалась, работала ловко, быстро и была серьезная, красная. «Ладно управляется!» - подумал Костя. Он сосчитал готовые «трубы» и задел обдирок, проверил, заправлены ли запасные резцы, убедился, что все в полном порядке, и… почувствовал себя неловко, будто собрался куда-то ехать, но оказалось, что его совсем не ждут.

–  Как настроение, безработный командир?
– мимоходом спросил Сева, который, казалось, только теперь заметил Костю.
– Сколько шоколаду достал?

–  Сколько надо, столько достал… Думаешь, как полсмены на трех проработал, так уж и король?

–  Всегда так можем, - заверил его Сева.
– Помощи не требуем.

–  Сева!
– сказала Леночка басом.

–  Чего изволите?
– в шутку вытянулся Сева.

–  Опять форсишь?
– строго пристыдила она.
– Кто мне обещал? Ты совсем нескромный, ты… все еще не как комсомолец.

–  Ладно!
– усмехнулся Сева.
– Я пошутил… Конечно, Малышок, приходится трудновато. На мне рубашка мокрая, вот пощупай.

–  После обеда включусь!
– решил Костя.

–  Не надо, Малышок!
– взмолилась Леночка, отвела его в сторону и зашептала: - Сегодня пускай мы вдвоем… Мы с Севой стоим вахту на двести процентов… Меня сегодня… в комсомол принимают, а потом, может быть, Севу тоже примут. Я так волнуюсь!
– Она стала еще краснее и сказала: - Мне хочется сделать, как на фронте, чтобы показать, как я… Ну да, мне хочется быть настоящей боевой комсомолкой!
– Она сконфузилась, нахмурилась и призналась: - Ты думаешь, мне не совестно? Катя гораздо слабее, а она самоотверженно работала. В цехе все девушки - орлицы, а я просто… толстая Ойка. Я хочу доказать… понимаешь, хочу доказать, что я для фронта сделаю все, как поклялась… А то я думаю, что я… недостойна комсомола и меня просто так принимают…

Наступила большая минута в жизни Леночки, и Костя почувствовал, что должен ее успокоить, ободрить.

–  Глупо ты думаешь!
– сказал он.
– Ты сознательная и для фронта полезная. Ты орлица не хуже других. Тебя в комсомол правильно принимают…

–  Ой, ты неправду говоришь!
– обрадовалась Леночка. По-видимому, Сева решил загладить свою недавнюю шутку:

–  Ты, Малышок, все-таки думаешь насчет новых «Бушей»?
– спросил он.

–  Ясно, думаю.

–  А знаешь, что с индюком было? Он только думал, да ничего не делал. Взял и помер…

–  Сева!
– грозно сказала Леночка.

–  Я ничего… - ответил Сева.
– Вот взялась меня муштровать!
– и подмигнул Косте.

Нужно было по-настоящему думать о дополнительных «Бушах» из ремонтного цеха, нужно было думать о расширении станочного участка за колоннами, но пока некогда было этим заниматься. Имелось совершенно неотложное дело.

Нина Павловна бессильно опустилась на лавочку у ворот гал-кинского дома и закрыла глаза.

–  Я немного посижу, - сказала она Косте.
– Теперь все кажется таким трудным… Что ей сказать? Что я услышу от нее?…

–  Ты не сиди, - ответил Костя, напуганный мыслью, что если теперь ничего не получится, то не получится уже никогда.

Только сейчас он по-настоящему увидел, как изменилась Нина Павловна за немногие месяцы их знакомства. Густая тень легла на лоб и щеки, глаза запали, а губы стали темными, в уголках рта обозначились горькие складочки; тяжело было смотреть на это лицо, измененное горем.

–  Катерина-то ждет, - напомнил он, чтобы вывести ее из неподвижности, оцепенения.

Она вздрогнула, встала и, не оглядываясь, вошла в дом; шепотом поздоровалась с Антониной Антоновной, спросила, как чувствует себя Катя, взялась за ручку двери и обернулась к Косте. Теперь ее лицо было бледным, глаза светились. Может быть, она ждала поддержки.

–  Бабушка, сколько времени? Уже темнеет, а никого нет, - послышался слабый голосок из гостиной.

Выпрямившись, Нина Павловна переступила порог.

–  Это я, Катя, - спокойно сказала она.
– Как ты себя чувствуешь, девочка?

Костя тоже вошел в гостиную, чтобы на всякий случай быть возле Нины Павловны. Началась длинная молчаливая минута. Она кончилась вздохом облегчения, когда Катя сказала:

–  Это ты, Нина? Иди сюда!

В сумерках Костя не различал лица Кати, сидевшей на диванчике, и лица Нины Павловны, которая опустилась на стул возле Кати. Теперь Катя должна была ответить Нине Павловне, как она себя чувствует, но она молчала, и Нина Павловна тоже ничего не спрашивала. Две тени были безмолвны в сумерках. Костя стоял неподвижный, неподвижнее дверного косяка, к которому прислонился. Вдруг Нина Павловна быстро пересела на диван, обняла Катю, прижала к себе и стала целовать руки, которыми Катя закрыла лицо.