–  Совесть тебя поймает!
– сказал он и стукнул своей палкой в пол.
– Она поймает, будь уверен! Всю жизнь будешь помнить, как ты фронтовикам в тяжелый год помог… Станок из строя вывел, работу бросил, в тайгу собрался. А я думал, ты самостоятельный, верный человек.

–  Так!
– поддержал его директор, вынул из стола папку с широкой шелковой завязкой и раскрыл ее.
– С тобой, Малышев, мы поступим строго, - решил он.
– Ты кое в чем помог заводу. Филиал представляет к награждению нескольких человек за успешную работу в 1941 году. Есть среди них и ты. Вот что написано: «Малышев Константин Григорьевич - инициатор движения «снайперских молотков» в тарном цехе, оказавший филиалу значительную помощь в выполнении декабрьского задания». Просят представить тебя к медали «За трудовое отличие». Да, хорошо бы, Константин Григорьевич, получить медаль, но сам понимаешь - не могу и не хочу я сейчас просить за тебя Михаила Ивановича Калинина. Теперь слушай. Я поставлю вопрос о твоем награждении, как только ты выполнишь следующие условия: ты должен поскорее освоить станок и работать так, как обещал, твой станок должен быть самым чистым в цехе, а инструмент - самым стойким. Стоимость ремонта станка ты покроешь из своей зарплаты… Сколько это составит, товарищ Тимошенко?… Шестьдесят рублей? Вот за три месяца равными долями и внесешь. Что же касается плаката, то его надо снять…

–  Да, надо снять, тем более что плакат не совсем правильный, - поддержал парторг.
– Конечно, ты, Малышев, фронту не помеха, но ты сделал ошибку, а враг старается воспользоваться каждым нашим промахом. Вот почему не надо ошибаться. Понимаешь? Постарайся, чтобы твои товарищи тоже подтянулись, стали работать хорошо, отлично, по-стахановски. Подумай над этим, Малышев, над этим стоит крепко подумать.

Удивленный, выбитый из колеи словами директора и парторга, Костя опустился на стул. Но тут вскочил Сева. До сих пор он сидел какой-то безжизненный, равнодушный ко всему, что говорилось, как человек, который про себя решил все вопросы, а тут он вскочил…

–  Малышев ни в чем не виноват!
– заговорил он высоким, срывающимся голосом.
– Это я во всем виноват, я его подговорил, а он согласился. Он меньше. И потом, мы жребий метали, но… Это из-за меня он… он медали лишился… Я прошу всю вину переложить на меня, будто я сломал мой станок, а не его… Я очень прошу!
– И он умолк, задохнувшись, весь встрепанный, тонкий, дрожащий от возбуждения.

–  Слыхали уже эту песню!
– отмахнулся Тимошенко.

Положив подбородок на рукоятку своей палки, Сергей Степанович смотрел на Севу внимательно, но не строго, и Косте даже показалось, что в его серых глазах появилась сначала удивленная, а потом добрая усмешка. Но вот парторг перевел взгляд на Костю и посмотрел пристально, требовательно.

–  Ты, Малышев, слышал, что сказал твой товарищ?
– спросил он.
– Булкин хочет принять на себя всю вину. Ты этому рад? Ты согласен - так, что ли? Сказывай толком!
– закончил он по-уральски.

Косте стало обидно. Только что Сергей Степанович назвал его самостоятельным человеком, а тут вдруг Сева повернул дело, как с ребенком, и Сергей Степанович будто согласен с ним. Но в душе Костя понял, что это не так.

–  Станок-то мой!
– проговорил он сердито.
– Не маленького нашел. Я сломал, я и в ответе!
– И он отвернулся от всех и прежде всего - от Севы.

–  Малец-то все же самостоятельный!
– отметил директор.

–  Да, по своей вине награду потерял, своим трудом и вернет, - сказал парторг.
– Сядь, Булкин. Твое предложение не принято. Каждый отвечает за свой проступок, и это правильно, без этого не добьешься чувства ответственности решительно от всех работников. Понял?

Опустившись на стул, будто подкосились ноги, Сева поник, пришибленный, с красными пятнами на щеках. Костя посмотрел на него, на ошеломленного Кольку, который слушал, приоткрыв свой ротик, и тоже сел. Он и слышал и не слышал, как директор распекал Севу и Кольку, как объявил всем троим строгий выговор. Наконец мальчикам разрешили уйти.

–  Малышок, задержись немного в цехе, а потом зайди ко мне в лабораторию, - сказала Нина Павловна.

Разговор старших у директора затянулся. Говорили о том, что нужно учить, воспитывать ребят, которые пришли на завод, минуя ремесленные училища, надо учить молодых патриотов, которые ненавидят фашистов так горячо, хотят сделать больше, чем позволяет умение, а вот по-глупому портят оборудование.

–  Правда, - сказал Бабин.
– Техминимум нужен, курсы, школы стахановские… Моих галчат подучи, так они у черта голову оторвут и себе приставят. Ох, галчата, галчата!

–  А Малышев - паренек честный, - отметил парторг.
– И этот Булкин не так уж плох. Способен на благородный поступок. Но все-таки нельзя оставлять Малышева под его влиянием… Вы, Нина Павловна, говорите, что знаете этих мальчиков. Давайте поговорим о них.

Нина Павловна, работавшая за столом, оторвалась от книги и подняла голову.

–  Хорошо, что пришел. Присаживайся, - сказала она Косте.
– Надо побеседовать. Знаешь о чем? Как ты будешь жить дальше.

Костя насупился и постарался оживить в сердце обиду.

–  Чего говорить… Заплачу за ремонт станка да и уйду…

–  Брось, - спокойно ответила Нина Павловна.
– Прекрасно понимаешь, что никуда не уйдешь. С какой стати? У тебя хорошие перспективы - стать квалифицированным токарем, получить правительственную награду.
– Она помолчала.
– Сергей Степаныч просил меня сказать тебе вот что…

Он сразу почувствовал, что теперь, когда Нина Павловна передает ему слова Сергея Степановича, нельзя дурить и упираться. Он стал уважать парторга с первой же встречи, а после разговора у директора уважение еще возросло.