Посмотрев, как девочки работают, Зиночка загорелась и сразу нашла для всего этого солидное название:

–  Девушки, это многостаночничество и взаимопомощь. Определенно! У вас действительно не будет простоев. Вы молодцы, орлицы! Ваш опыт надо подхватить…

Она умчалась и через минуту притащила начальника первого Цеха Тимошенко.

–  Так це ж понятно!
– сказал он.
– При работе на станке есть время машинное, когда сам станок работает, и есть время ручное, когда токарь налаживает станок, снимает деталь да шо еще. На такой крупной детали, как «труба», да еще при таком слабом режиме машинное время получается большое. Свободно можно два станка обслуживать, а то и три…

–  Однако мальчики не догадались так сделать, а девочки догадались и уже выполняют норму. Молодцы они или нет?
– волновалась Зиночка, обиженная его хладнокровием.

–  Молодцы, молодцы! – признал Тимошенко.
– Добре, добре, хвалю! Сегодня получите столовые талоны в зал ударника… - Он добавил с сожалением: - Вот погано тилько то, шо эта деталь для нашего цеха не характерная. Мелочь делаем. А на мелкой детали машинное время короткое. На двух станках не успеть.

–  Что же ты отстаешь, Малышок?
– спросила Зиночка, как только начальник цеха ушел.
– На Северном Полюсе ты гремел, ты был новатором производства, а здесь совсем потерялся. Сергей Степанович как-то сказал, что ты стоящий паренек, а ты не оправдываешь доверия. Неужели тебе не обидно? Вы с Булкиным должны перенять пример Кати и Леночки, вызвать их на соревнование и перегнать…

–  Ах, как страшно!
– вполголоса откликнулась Катя.
– Все равно ничего не получится…

–  Нет, не размагничивай его!
– возразила Зиночка.
– Я уверена, что он тоже покажет всем высокий класс… - И при этом она подмигнула Косте, не подозревая, что мальчики задумали нечто совершенно поразительное.

В конце смены за колонны на минуту забежал Колька Глухих и тайком от девочек сунул Косте что-то завернутое в бумагу, а Костя спрятал сверток в инструментальный шкафчик.

Мальчики втроем отправились домой. Заслышав голоса квартирантов, Шагистый высунул нос из берлоги и поскулил, чтобы привлечь внимание Кости, но тот пробежал мимо. Шагистый, должно быть, подумал: «Странно! Если у него сегодня нет корочки, я могу это простить, но почему же он даже не назвал меня хвостатым?» - и забился подальше в берлогу.

Вернулся, вернулся в цех Герасим Иванович Бабин! Каких только ученых слов не наговорили ему доктора, хотели оставить мастера в доме отдыха еще на целую декаду, но мастер улыбнулся, сказал: «Вот как собаку Гитлера побьем, все внутренние гайки и шурупы подтянем. А сейчас, простите, некогда. Работать нужно». И уехал.

Рано утром он побрился, помолодел и задолго до гудка отправился на завод.

–  Дывысь, це ж Герасим Иванович!
– обрадовался Тимошенко, когда мастер зашел в его контору.
– Я ж казав, що Бабин самый неподходящий элемент для отдыха. Сидай, сидай, мастер!

Не успел Герасим Иванович сесть, как Тимошенко завел разговор о том, что директор сейчас особенно жмет на мелочь, потому что заводам-кооперантам неохота возиться с малыми деталями, а из-за них задерживается сборка.

В то время как они обсуждали вопрос об установке дополнительных револьверных станков, за колоннами появились три паренька, зажегся свет.

–  Давай!
– прошептал Колька и засуетился, крепко сжав свой ротик и побледнев от волнения.

Отперев шкафчик, Костя, тоже взволнованный, испуганный, достал бумажный сверток; из свертка появилась шестеренка.

Колька, звеня ключом, отпустил гайки, прикрепляющие шестеренки к «гитаре», и вместо маленькой поставил большую шестерню. Теперь ходовой валик, двигающий суппорт, должен был работать раза в три быстрее, чем раньше.

–  Готово!
– шепнул Колька и своей шапчонкой, зажатой в кулаке, смахнул со лба капельки пота.
– Пробуй, Малышок!

–  Дыши!
– сказал Сева, непривычно оживленный, подвижной, с горящими глазами.

На станке уже была установлена деталь, прошедшая накануне обдирку. Костя включил станок. Он сделал это сам, но казалось, что вместо него работает кто-то другой и тянет его в пропасть. Патрон стал вращаться. Костя медленно подвел резец к детали и застыл, не в силах перевести дыхание.

–  Ну!
– нетерпеливо сказал Сева и дернул рычаг самохода.

Суппорт двинулся влево, и резец снял первую стружку. Удивительно, замечательно! Стружка стала широкой. «Буш» немного задрожал. Никогда еще старенький станок не работал так резво. Ребята даже рты открыли.

–  Видал?
– торжествуя, засмеялся Колька.
– Ха-ха, деятели!

–  Ух, берет! Ух, берет!
– сказал Сева.
– Вот это да! Щеки Кости запылали, волна радости смыла, унесла камень - нет, целую гору!
– с его сердца. Прочь страхи, которые всю ночь мерещились ему, прочь сомнения! Смотрите, что делает «Буш»! Идите сюда, за колонны, и смотрите! Вот вам и подшефный Галкиной! Нет, пускай Галкина поучится у него, так будет правильнее!

–  А он дрейфил, - проговорил Сева с завистью.
– Мы, Николай-чудотворец, и мой станок переналадим?

–  Понравилось?
– усмехнулся Колька.
– Попросишь, так переналажу…

Вернулся, вернулся в цех Герасим Иванович. Вот, заложив руки за спину, идет он между станками, поглядывая налево и направо.

В общем, надо признать, что в цехе порядок. Правда, кое-кто воспользовался отсутствием мастера. Бастриков не убрал стружку из-под станка - как видно, спешил в драматический кружок; у Получиной шкафчик нараспашку. Но грешно жаловаться на ребят - не подвели мастера.