— Оу-у-у-у! — проворковал он с ужимками алабамского гея. — Что тут у нас такое? Вече-е-е-рушка?

Затем, повернувшись, увидел на кухне Томаса и Сэм.

— Ох!.. — сказал он.

Казалось, Рипли задушит мать в объятиях. Пробуя улыбаться, Нора пыталась вырваться. Послышалось сдавленное всхлипывание, затем другое.

— Прости, моя сладкая, — задыхаясь, вымолвила она, освободившись из цепких рук Рипли. — Мамочка не может, не может...

Она опрометью кинулась в дверь.

Томас стоял как громом пораженный. Казалось, в нем шевелятся угрызения совести, несвязные, как тошнота. Но, в сущности, он был где-то далеко, так, словно составлял часть публики, вырядившись в костюм главного героя.

Все было под контролем.

— Привет, Сэм, — с убитым видом произнес Миа и нервно помахал рукой, как четырнадцатилетний подросток.

Ничего ему не ответив, Сэм встала, подошла к окну и отдернула занавеску, чтобы было лучше видно. Томас понял, что она следит за Норой. Сквозь тюль он мельком заметил тень своей бывшей, исчезнувшую в тени «ниссана».

— С ней будет все в порядке? — спросила Сэм, когда Томас подошел и встал рядом.

— Вот черт! — сказал Миа, бросаясь в открытую дверь.

Томас увидел сухонькую тень своего соседа, вприпрыжку метнувшуюся через лужайку к машине Норы. Ему не хотелось раздвигать занавески. Он помнил, какими старосветскими они казались, когда он купил их в «Таргете» как свидетельство того, что он может украшать дом и без Норы. Тогда все было свидетельством чего-то в прошлом. По мере приближения Миа к машине со двора стали доноситься пронзительные крики. Потом «ниссан» рванул с места и скрылся из виду. Томас увидел, как его сосед номер один отчаянно машет руками, затем поворачивается к дому и чешет в затылке. После минутного колебания он двинулся к границе участков, с каждым шагом все больше напоминая привидение.

— Вот черт, — тихонько повторила Рипли.

Она сидела на дверном коврике, поджав ноги, широко раскрытые глаза были лишены какого-либо выражения.

— Она ничего не скажет, — как бы со стороны услышал себя Томас.

Агент Логан отвернулась от окна, она часто мигала, в глазах ее стояли слезы.

— Какая я дура, — пробормотала она.

Внезапно все вышло из-под контроля.

— А что такое с мамой? — спросила Рипли, но не как мог бы спросить ребенок, а цинично, по-взрослому.

— Сэм... Ты в порядке?

Она стала поспешно собирать свои вещи, стараясь не смотреть на Томаса.

Томас оперся ладонью о стену, стараясь, чтобы это выглядело случайно. Внезапно гостиная словно превратилась в обрыв.

— Надо бы поговорить об этом, тебе не кажется?

Сэм шмыгнула носом, достала из сумочки бумажный носовой платок. Она изо всех сил постаралась улыбнуться Рипли, надевая туфли на высоком каблуке.

— Сэм... Пожалуйста...

Она на мгновение замерла, так и не поднимая глаз. Аура напускной оживленности исчезла. Когда она посмотрела на Томаса, две серебристые слезинки сбежали по ее щекам. Сэм покачала головой и как-то странно, виновато улыбнулась, что показалось ему ужасным.

— Простите, профессор, — сказала она. — Я не могу...

Затем она встала, пригладив пиджак и юбку ладонями.

— И никогда не смогу, — сказала она уже в дверях.

Томас услышал стук ее каблучков по бетону. Предпочитая не встречаться с жалобным взглядом отца, Рипли безучастно сидела в продолговатом пятне солнечного света, подбирая с коврика пушинки.

— Так что же с мамой? — снова спросила Рипли; по телевизору, в блеске прожекторов, показывали цирковое представление. Как девочка благовоспитанная, она выждала несколько минут, прежде чем повторить вопрос.

Жизнь — вся сплошь из углов. Исследование затонувшего континента.

— Мама скучает по Фрэнки, милая, — сказал Томас, даже сам несколько удивившись, что смог произнести имя сына вслух. Контроль явно восстанавливался.

— Но Фрэнки же просто спит в больнице. Ты сказал, что он еще не умер.

Томас моргнул.

Опустился на колени перед дочерью.

— А ты, Рипли? Разве ты не скучаешь по Фрэнки?

— Не-а, — ответила Рипли, пожав плечами. — Обычно проходит неделя, прежде чем я начинаю скучать по этому за...

И она разрыдалась.

Томас взял ее на руки и стал укачивать, шепча на ухо слова утешения. Когда Рипли наконец перестала плакать, Томас молча уселся с ней в кресло. Скоро печаль сменилась скукой, и Рипли принялась теребить отца за большой палец. Томас заставил ее хихикать, притворяясь, что это животное, которое то высовывается, то прячется под ладонь, как черепаха в панцирь.

— Пошли ко мне в кабинет, — сказал он, вставая и поднимая Рипли в воздух. — Можешь там порисовать.

— А ты будешь работать? — спросила она.