— И все потому, что наши мозги, — с расстановкой начал Миа, — не могут заглянуть сами в себя. Потому что они постоянно путают середину с началом.

Томас кивнул.

— Отсюда иллюзия того, что мы избегаем стрелы времени. [39] Что нам худо-бедно удается ускользнуть от статистических часовых механизмов вокруг нас — Он заметил, что постоянно трет большим пальцем край своей чашки, и взглянул на своего соседа номер один. — Что у нас есть души.

Миа уже больше не смотрел ни на Томаса, ни сквозь него. Он откинулся на спинку стула, предостерегающе и с омерзением, как перед змеей, сложив руки.

— Значит, все это... это здесь и сейчас... тоже вроде как фокус? Сон?

Томас уставился на свои ноги, проклиная себя за то, что снова попытался восстановить ход мыслей Нейла...

— Томми? Так это правда?

— Нейл наверняка так думает, — ответил Томас, не поднимая глаз. — А уж он-то в науке разбирается.

— Еще одна пораженческая научная чушь, — заявил Миа с видом сердитой решимости. Подобно большинству марксистов, он обладал неуемной способностью принимать все абстракции на собственный счет. — Они даже не могут придумать, какой пищей здоровее питаться...

Томас на мгновение взглянул на соседа, с трудом сдерживая желание спорить, дожать его, пригвоздить к месту своей правотой. Он мог бы рассказать Миа, что речь не о том, что главнее, а что нет, а о том, какие притязания людям следовало бы воспринимать всерьез. Он мог бы напомнить ему о Хиросиме или любых других ужасах и чудесах, которые внесли в науку раскол. Он мог бы напомнить о других выступающих со своими претензиями и притязаниями учреждениях, включая те, которые сводили научный факт к «социальному конструированию», «словесным играм» или к денежной работе, — учреждениях, не имевших ни малейшего права судить свои собственные утверждения.

Вместо этого он спросил:

— Ну, как кофе?

— Нет, не надо!.. — воскликнул Миа. — Я знаю этот твой взгляд...

— Папа! Папа! — крикнул Фрэнки из гостиной.

Томас повернулся и увидел, как его сын, шлепая босыми ногами, входит на кухню.

— Я нашел белье Сэм! — гордо провозгласил Фрэнки. Над головой он размахивал белыми трусиками Саманты и прочими причиндалами.

— Герр доктор! — нараспев произнес Миа с притворным удивлением.

Томас вырвал у Фрэнки трусики и сунул в карман блейзера. Зыркнув глазами на Миа, он усмехнулся, но под циничной усмешкой угадывалась улыбка.

— Так вот и скажи мне, каково это? — лукаво спросил сосед. Миа всегда еще больше подчеркивал свой алабамский акцент, когда на него «находило».

— Что каково?

— Каково это, когда за тебя принимается закон?

Вскоре Миа ушел, объясняя это тем, что, несмотря на облачение, у него «у-уйма работы».

Остаток дня прошел без особых происшествий, не считая того, что Фрэнки треснулся головой о садовую печь. Все трое играли в мяч на заднем дворе. Маленький засранец заполз под печь, чтобы достать мяч, а потом просто выпрямился. Бац! Томас видел, как все случилось, и хотя понимал, что ничего серьезного не произошло, но на какой-то миг им овладел настоящий ужас... Фрэнки сжимал руками голову, и струйка крови текла по черным волосам. Извержения невидимых вулканов потрясли задний двор, рушились огромные колонны, словно какое-то гигантское здание или даже сам небосвод грохнулись на землю.

Как, когда все успело стать таким хрупким?

Хотя Фрэнки настаивал, чтобы его отвезли в больницу к «Серджио» (Томас и понятия не имел, кто это такой), Томас повел обоих детей прогуляться. Несмотря на смятение: приступы головокружения, охватывавшие его в промежутках между ужасом перед возвращением Нейла, возбуждением при мысли о Сэм, изящно снимающей трусики, и яростью, когда он думал о Норе, тяжело дышащей в объятиях Нейла, — жизнь с детьми тем не менее доставляла ему радость и удовольствие. Они выбросили на помойку дюжину смятых пивных банок, которые нашли в папоротнике. В прохладе небольшой пещерки они считали водомерок, скользящих по мелкому ручейку, и Томас рассказывал детям о поверхностном натяжении. «Совсем как Иисус», — сказала Рипли с уверенностью ученого мужа. (Откуда это взялось, Томас тоже не имел никакого понятия.)

Маленькие чудеса, на которые обрекают себя столько родителей, уединяясь с детьми. Томаса все больше и больше ужасала мысль о том, что когда-нибудь эти его дети отправятся намывать золотой песок в культурных водах Америки. А ведь в эти воды сливалось столько отходов, повсюду мелькали тени Нейла. Учитывая, что все кругом рушится и исполнено зла, отправить их в частные школы казалось новым вкладом в еще более изолгавшееся и кастовое будущее. Томасу казалось, что людям нужны какие-то связи, пусть даже дерьмовые. Люди должны общаться.

Распихав маленьких засранцев по кроватям и десяток раз чмокнув Фрэнки, Томас с ногами рухнул на диван и стал смотреть старый «Зайнфельд». [40] Но смеяться сегодня не получалось. Он прошелся еще по нескольким каналам. Новости перемежались рекламой, которая потакала предрассудкам большинства (информация, уподобленная любому другому удобству, первым делом ориентировалась на удовлетворение нужд потребителя) и погрязших в деньгах производителей. Гостиная то погружалась в темноту, то вспыхивала цветовым контрапунктом в трех измерениях.