Воспользовавшись ключом Сторми и вернув его, я с опаской толкнул деревянную дверь.

Этот страх не объяснялся логикой. Робертсон не был магом, который мог телепортировать себя в запертую комнату.

Тем не менее сердце гулко колотилось о ребра.

Когда я нащупал выключатель, мою руку не пригвоздили к стене стилетом или топором. Вспыхнувшая под потолком лампочка осветила маленькую, практически пустую комнату, но не большого психопата с похожими на плесень волосами.

Слева стоял аналой, где священник мог преклонить колени и сказать Богу что-то свое перед мессой. Справа — шкафы со священными сосудами и одеяниями, в которых священник выходил к пастве.

Сторми закрыла за нами дверь ризницы, заперла ее на врезной замок.

Мы быстро пересекли ризницу, направившись к двери, которая вела наружу. Я знал, что за ней лежит восточный церковный двор, без надгробных камней, но с выложенной плитами известняка дорожкой, ведущей к дому, где жил священник.

Эта дверь тоже была заперта.

Изнутри замок открывался без ключа. Я положил руку на открывающую замок вертушку… и замер.

Скорее всего мы не слышали и не видели, как Робертсон входил в неф из притвора, по простой причине: он не появился в церкви после того, как я засек его поднимающимся по ступеням.

И, возможно, догадавшись, что мы можем попытаться покинуть церковь через черный ход, он обогнул здание, чтобы поджидать нас у двери ризницы. Этим, похоже, и объяснялось мое предчувствие, что мы движемся навстречу опасности, вместо того чтобы удаляться от нее.

— Что не так? — спросила Сторми.

Я знаком предложил ей замолчать (в других обстоятельствах — фатальная ошибка) и приложил ухо к щелочке между дверью и косяком. Легкое движение воздуха щекотало ухо, но никаких звуков снаружи не доносилось.

Я ждал. Прислушивался. Нервничал.

Отступив от двери, ведущей во двор церкви, прошептал Сторми: «Давай уйдем тем же путем, каким пришли».

Мы вернулись к двери между ризницей и алтарем, которую она заперла. Но я вновь замялся, положив руку на вертушку врезного замка.

Прижавшись ухом к зазору между этой дверью и косяком, прислушался к звукам, доносящимся из церкви. На этот раз не почувствовал даже ветерка, температура воздуха в ризнице и церкви практически не отличалась, и также ничего не услышал.

Обе двери ризницы были заперты изнутри. Чтобы добраться до нас, Робертсону требовался ключ, которого у него не было.

— Мы не собираемся сидеть здесь до утренней мессы, — прошептала Сторми, словно читала мои мысли так же легко, как открытый файл на дисплее своего компьютера.

Сотовый телефон висел у меня на поясе. Я мог бы позвонить чифу Портеру и объяснить ситуацию.

Однако существовал и такой вариант: Боб Робертсон подумал и решил, что негоже нападать на меня в таком публичном месте, как церковь, пусть даже ночью в ней нет прихожан, то бишь свидетелей. А потому, сдержав распиравшую его ярость, развернулся и ушел.

Если бы чиф направил к церкви патрульную машину или приехал сам, лишь для того, чтобы не найти улыбчивого психопата, мой кредит доверия значительно бы уменьшился. Годы нашей успешной совместной работы с Уайаттом Портером, конечно, предоставляли мне право на ошибку, но мне не хотелось этим правом воспользоваться.

Такова уж человеческая природа: мы готовы верить в магию фокусника, но с презрением отворачиваемся от него, стоит ему чуть проколоться, приоткрыть сущность своих фокусов. И зрители, которые только что как завороженные пялились на арену, раздражаются, винят фокусника за собственную доверчивость.

И хотя я не демонстрирую ловкость рук, а предлагаю лишь крупицы истины, добытые сверхъестественными средствами, мне понятна не только уязвимость фокусника, но и опасность оказаться на месте мальчика, который кричал: «Волк, волк!» В данном конкретном случае: «Человек-гриб! Человек-гриб!»

Большинству людей отчаянно хочется верить, что они — часть великой загадки, что Сотворение мира — некое действо, благое и славное, а не результат взаимодействия случайных сил. Однако всякий раз, когда им дают хоть один повод усомниться, червь в яблоке сердца заставляет их отвернуться от тысяч доказательств чуда Творения, цинизм становится для них питьем, отчаяние — хлебом насущным.

Будучи в определенном смысле чудотворцем, я иду по тонкой нити, натянутой слишком высоко, чтобы сделать неверный шаг и выжить.

Чиф Портер — хороший человек, но он всего лишь человек. Он, конечно, не сразу отвернется от меня, но, если я раз за разом буду выставлять его дураком, отвернется наверняка.

Я мог бы позвонить по мобильнику дяде Сторми, отцу Сину, в его дом. Он прибежал бы к нам на помощь без задержки и не задавая лишних вопросов.

Робертсон, однако, был человеческим монстром, не имеющим ни малейшего отношения к сверхъестественному. Если он затаился во дворе церкви, то ни сутана, ни крест не помешали бы ему напасть на священника.