— Давай сначала заедем ко мне, чтобы я могла взять пистолет, — предложила она, когда, выехав со стоянки, я повернул налево.

— Пистолет ты можешь держать только в доме. У тебя нет лицензии на ношение пистолета вне его стен.

— У меня нет лицензии и на право дышать, но я тем не менее дышу.

— Никаких пистолетов, — отрезал я. — Покружим по городу и посмотрим, что из этого выйдет.

— Почему ты боишься оружия?

— Слишком уж оно грохочет.

— И почему ты всегда уходишь от ответа на этот вопрос?

— Я не всегда ухожу от ответа.

— Почему ты боишься оружия? — настаивала она.

— Возможно, в прошлой жизни меня застрелили.

— Ты не веришь в реинкарнацию.

— Я не верю и в налоги, однако плачу их.

— Почему ты боишься оружия?

— Может, потому, что мне приснился вещий сон, в котором меня застрелили.

— Тебе приснился вещий сон, в котором тебя застрелили?

— Нет.

Она не знала жалости:

— Почему ты боишься оружия?

Я могу быть глупцом. Вот и теперь пожалел о своих словах, едва они сорвались с губ:

— Почему ты боишься секса?

С внезапно обледеневшего и далекого насеста, в который вдруг превратилось пассажирское сиденье, она одарила меня долгим, суровым, пробирающим до костей взглядом.

На мгновение я попытался прикинуться, будто не понимаю, как больно ударил ее мой вопрос. Сосредоточился на дороге, изображая из себя дисциплинированного водителя, который ни на что не отвлекается.

Но притворство не относится к числу моих сильных сторон. В конце концов я посмотрел на нее, на душе аж кошки скребли, и сказал:

— Извини.

— Я не боюсь секса.

— Знаю. Извини. Я — идиот.

— Я просто хочу быть уверена…

Я попытался закрыть ей рот рукой. Не получилось.

— Я просто хочу быть уверена, что ты влюблен в меня не столько из-за этого, как по другим причинам.

— Так и есть, — заверил я ее, чувствуя себя злым карликом. — По тысяче причин. Ты знаешь.

— Когда у нас это случится, я хочу, чтобы все было как положено, чисто и прекрасно.

— Я тоже. Так и будет, Сторми. Когда придет время. А времени у нас предостаточно.

Остановившись на красный свет, я протянул ей руку. Мне полегчало, когда она коснулась ее своей, сердце забилось сильнее, когда сжала.

Красный свет сменился зеленым. Теперь я ехал, держа руль только одной рукой.

— Извини, Одди, — какое-то время спустя она нарушила затянувшееся молчание нежным голоском. — Это моя вина.

— Никакой твоей вины нет. Я — идиот.

— Я загнала тебя в угол вопросом о том, почему ты боишься оружия, а когда надавила слишком сильно, ты дал мне сдачи.

Она говорила чистую правду, но от этой правды чувство вины за содеянное ничуть не уменьшилось.

Через шесть месяцев после смерти отца и матери, когда Сторми было семь с половиной лет и она носила фамилию Брозуэн, ее удочерила бездетная, хорошо обеспеченная пара с Беверли-Хиллз. Они жили в большом поместье. Будущее рисовалось в самом радужном свете.

Но как-то ночью, на второй неделе жизни в новой семье, приемный отец зашел в ее комнату и разбудил ее. Вывалил перед ней свое хозяйство и принялся лапать ее, пугая и унижая.

Она все еще переживала смерть родителей, всего боялась, чувствовала себя одинокой и покинутой, многого не понимала, стыдилась того, что происходит, в общем, три месяца терпела приставания этого извращенца. Но наконец рассказала обо всем социальному работнику, женщине, которая периодически навещала ее по поручению агентства, обеспечивающего права приемных детей.

После этого, нетронутая, она прожила в приюте при церкви Святого Бартоломео до завершения учебы в средней школы.

Мы с ней начали встречаться в первом классе средней школы и больше четырех лет были лучшими друзьями.

И несмотря на то, как много мы значили друг для друга, несмотря на то, что собирались достигнуть еще большего в грядущие годы, я смог обидеть ее («Почему ты боишься секса?»), когда она слишком уж прижала меня моим страхом перед оружием.

Циник как-то сказал, что самая характерная черта человечества — наша способность вести себя с другими не по-человечески.

По отношению к человечеству я — оптимист. Полагаю, Бог — тоже, иначе Он давно бы стер нас с лица этой планеты и начал все заново.