— Сэр, в этом нет никакой необходимости.

— Не учи меня, что необходимо, а что нет, самонадеянный щенок. Необходимо то, что мне хочется сделать, и не важно, кажется ли это тебе необходимым или нет.

Бывает, когда Оззи поднимается, посидев какое-то время, лицо его становится красным, иногда оно бледнеет как полотно. Вот я и боялся, что даже такой пустяк — встать с кресла — может потребовать от него слишком уж больших усилий.

К счастью, на этот раз не покраснел и не побледнел. Возможно, благотворно сказались вино и полтарелки сыра, но он поднялся гораздо быстрее, чем сухопутная черепаха смогла бы выбраться из-под завалившего ее песка.

— Теперь, раз уж вы встали, — заметил я, — думаю, вам нужно запереть за мной дверь. И держите все двери на замке, пока этот кризис не разрешится. Не отвечайте на звонки в дверь, не посмотрев, кто звонит.

— Я его не боюсь, — решительно заявил Оззи. — Мои внутренние органы прекрасно защищены слоем жира как от лезвия ножа, так и от пули. И я кое-что знаю насчет самообороны.

— Он опасен, сэр. Пока он, возможно, себя контролировал, но, сорвавшись, станет таким страшным, что попадет в информационные выпуски от Парижа до Японии. Я его боюсь.

Оззи небрежно отмахнулся от моих тревог шестипалой рукой.

— В отличие от тебя, у меня есть пистолет. И не один.

— Тогда держите их под рукой. Я очень сожалею, что привлек его внимание к вашему дому.

— Ерунда. Он был гвоздем в твоей туфле, о существовании которого ты не подозревал.

Всякий раз, когда я ухожу из дома Оззи, он обнимает меня, как любимого сына, как ни одного из нас не обнимал родной отец.

И каждый раз я удивляюсь, какой же он хрупкий, несмотря на его впечатляющие габариты. Словно могу нащупать под мантией жира шокирующе тощего Оззи, того самого Оззи, который все с большим трудом выдерживает ношу, наваливаемую на него жизнью.

Он открыл входную дверь.

— Поцелуй за меня Сторми.

— Хорошо.

— И привези ее сюда, чтобы она увидела мою прекрасную взорванную корову и варварство, которое за этим стоит.

— Она будет в ужасе. Захочет выпить вина. Мы захватим бутылку.

— Нет нужды. У меня винный погреб.

Я подождал на крыльце, пока он закроет дверь и запрет ее на врезной замок.

Лавируя по дорожке между обломками коровы, направляясь к водительской дверце «Мустанга», я пристально оглядывал тихую улочку. Но не заметил ни Робертсона, ни его запыленного «Эксплорера».

Сев за руль, повернув ключ зажигания, я вдруг подумал, что сейчас взорвусь, как эта несчастная корова. Очень уж нервничал.

По пути из Джек Флетс к католической церкви Святого Бартоломео в историческом центре я многократно давал возможность своему «хвосту» обнаружить себя. Но вроде бы ни один автомобиль меня не преследовал. И все-таки я чувствовал, что за мной наблюдают.

Пико Мундо не назовешь городом небоскребов. Недавнее строительство пятиэтажного многоквартирного дома привело к тому, что старожилы заговорили о превращении Пико Мундо в мегаполис и завалили редакцию «Маравилья каунти таймс» возмущенными письмами. Газета не могла не откликнуться, и в передовицах зазвучала тревога, связанная с превращением города в «каменные джунгли», «бездушные каньоны унылого дизайна, где людям отведена роль рабочих пчел в улье, а дна которых никогда не достигают лучи солнца».

Солнце Мохаве — не слабенькое солнце Бостона, даже не радостное солнце Карибского моря. Солнце Мохаве — яростное, агрессивное чудовище, которое не устрашат тени пятиэтажных многоквартирных домов.

С учетом купола и шпиля на его вершине церковь Святого Бартоломео — самое высокое здание Пико Мундо. Иногда в сумерках, под черепичной крышей, белые оштукатуренные стены светятся, как стекла фонаря-молнии.

В тот августовский вторник, за полчаса до заката, небо на западе сияло оранжевым цветом, постепенно переходящим в красный, словно солнце ранили и оно, отступая, кровоточило. Белые стены церкви окрасились в небесные цвета и, казалось, полыхали святым огнем.

Сторми ждала меня у церкви. Сидела на верхней ступеньке лестницы, ведущей к парадным дверям. Рядом с ней стояла корзинка для пикника.

Она сменила розово-белую униформу «Берк-и-Бейли» на сандалии, белые слаксы и бирюзовую блузку. И тогда была красивой, а теперь просто сводила с ума.

С волосами цвета воронова крыла и иссиня-черными глазами она могла быть невестой фараона, перенесенной сквозь время из Древнего Египта. Загадочностью ее глаза не уступали Сфинксу и всем этим пирамидам, которые откопали или когда-нибудь откопают в песках Сахары.

Она словно прочитала мои мысли.

— Ты оставил открытым гормональный кран. Немедленно заверни его, поваренок ты мой. Это церковь.

Я подхватил корзинку для пикника, а когда Сторми поднялась, чмокнул ее в щечку.

— С другой стороны, такой поцелуй слишком уж целомудренный.

— Потому что он от Маленького Оззи.

— Он такой милый. Я слышала, взорвали его корову.

— Это просто бойня, везде разбросаны пластмассовые коровьи куски.

— И что теперь? Начнут расстреливать гномов на лужайках?