Шрифт:
— Мир обезумел, — согласился я.
Мы вошли в церковь Святого Бартоломео через парадные двери. Мягко освещенный притвор, отделанный панелями вишневого дерева, звал к себе.
Но вместо того чтобы войти в неф, мы сразу повернули направо и направились к запертой двери. Сторми достала ключ, и мы вошли в колокольню.
Отец Син Ллевеллин, приходской священник церкви Святого Бартоломео, дядя Сторми. Он знает, как любит она колокольню, и дает ей ключ.
Когда дверь тихонько закрылась за нами, запах благовоний уступил место запаху пыли.
Перед нами темнела лестница. Я тут же нашел ее губы в коротком, но более сладком, чем первый, поцелуе, до того как она включила свет.
— Плохой мальчик.
— Хорошие губы.
— Как-то это странно… целоваться с язычком в церкви.
— Если уж на то пошло, мы не в церкви, — резонно указал я.
— Ты еще скажи, что это совсем и не поцелуй с язычком.
— Я уверен, что для него есть специальный медицинский термин.
— Вот для тебя медицинский термин точно есть.
— Какой же? — спросил я, поднимаясь по лестнице следом за ней с корзинкой в руке.
— Приапизм.
— И что он означает?
— Постоянная похотливость.
— Но ты же не хочешь, чтобы доктор меня излечил, не так ли?
— Тебе не нужен доктор. Народная медицина предлагает эффективные средства.
— Да? И какие же?
— Быстрый, сильный удар, скажем коленом, по источнику проблемы.
Я покачал головой.
— Ты не Флоренс Найнтингейл. Начинаю носить бандаж.
Спиральная лестница привела нас к двери, которая открывалась в звонницу.
Три бронзовых колокола, все большие, но разных размеров, висели по центру просторного помещения. Их окружала дорожка шириной в шесть футов.
В семь часов колокола отзвонили, пригласив прихожан к вечерней службе, и теперь отдыхали до утренней мессы.
Три стены звонницы представляли собой парапет высотой до талии, так что из нее открывался прекрасный вид на Пико Мундо, долину Маравилья и лежащие за ней холмы. Мы устроились на западной стене, чтобы подольше полюбоваться закатом.
Из корзинки для пикника Сторми достала пластиковый контейнер с очищенными грецкими орехами, которые она хорошо прожарила и чуть присыпала солью и сахаром. Положила один мне в рот. Божественно… и сам орех, и то, что тебя кормит Сторми.
Я открыл бутылку хорошего «Мерло», разлил вино в стаканы, которые она держала в руках.
Собственно, поэтому я и не допил стакан «Каберне»: несмотря на всю мою любовь к Маленькому Оззи, пить вино я предпочитаю со Сторми.
Мы не каждый вечер пиршествуем на этом насесте, только два или три раза в месяц, когда Сторми нужно высоко вознестись над миром. И оказаться ближе к небесам.
— За Оззи! — Сторми подняла стакан. — С надеждой, что придет день, когда настанет конец всем его утратам.
Я не спросил, что она имела в виду, подумал, что, возможно, знаю и так. Из-за своего веса Оззи многого лишился в жизни и мог никогда этого не испытать.
Небо, апельсиново-оранжевое повыше западного горизонта, кроваво-оранжевое у самого горизонта, над головой быстро темнело, становясь лиловым. Еще немного, и на востоке начнут появляться звезды.
— Небо чистое. — Сторми подняла голову. — Сегодня мы сможем увидеть Кассиопею.
Она говорила о северном созвездии, названном в честь мифической дамы, [36] но Кассиопеей звали и мать Сторми, которая погибла, когда девочке было семь лет. В той же авиационной катастрофе погиб и ее отец.
36
Кассиопея — в греческой мифологии эфиопская царица, жена царя Кефея, мать Андромеды. Очень уж гордилась своей красотой, за что навлекла на себя гнев богов, которые наслали на страну чудовище. Ему в качестве искупительной жертвы и отдали Андромеду, которую, плененный ее красотой, спас Персей.
Из родственников у нее оставался только дядя, священник, и ее удочерили. Три месяца спустя жизнь в новой семье для нее закончилась, не по ее вине, и она ясно дала понять, что новые родители ей не нужны, она хочет только возвращения прежних, которых она любила и потеряла.
До семнадцати лет, когда Сторми окончила среднюю школу, она воспитывалась в приюте. Потом, до восемнадцати, жила под опекой своего дяди.
Для племянницы священника Сторми довольно-таки странно относилась к Богу. Злилась на Него, порой чуть-чуть, иной раз сильно.
— Как там Человек-гриб? — спросила она.
— Ужасному Честеру он не нравится.
— Ужасному Честеру никто не нравится.
— Я думаю, Честер даже испугался его.
— Вот это действительно что-то новенькое.
— Он — ручная граната с уже выдернутой чекой.
— Ужасный Честер?
— Нет. Человек-гриб. Его зовут Боб Робертсон. Волосы на его спине встали дыбом. Я такого никогда не видел.
— На спине у Боба Робертсона много волос?
— Нет. У Ужасного Честера. Даже когда он напугал громадную немецкую овчарку, волосы у него на спине не поднимались, как сегодня.