Шрифт:
– В каком третьем? По Усиевича, что ли?
– Ну да, по Усиевича…
– А куда людей дели?
– Куда, куда – вывезли… Хозяин дом купил в Павловом Посаде, переехал, честь по чести. – Он хмыкает, наклоняется и разъясняет вполголоса: – Алкашок. За полторы штуки хибару ему взяли да столько же рублями – он чуть от счастья не перекинулся, за три дня вылетел… понял? Так что дорожиться-то не будем. Нам и так хватает. Теперь толкнуть побыстрее да забыть. Будешь брать, все покажем: и к нему сгоняем, сам увидишь. Нет проблем. Он уж и прописан там, честь по чести. Только лучше не тянуть – скоро он бабки просадит, тогда уж ищи-свищи его. Они потом вечно куда-то деваются… А пока-то живет себе поживает…
– Добра наживает, – говорю я, а сам прикидываю: ничего себе. Три штуки вложили, а стоит она… ну, положим, тридцать пять даже если… лихо. – Черкни телефончик на всякий случай. Были у меня когда-то клиенты…
– Все, погнал, – говорит он, сует самописку в карман и быстро шагает к лестнице, на ходу тыча пальцем в попискивающие кнопки сотового телефона.
– Как думаете, скоро? – спрашивает Коноплянников, нервно позевывая.
– Скоро, – говорю я.
Снова что-то хрупает в динамике – хр-р-р-р…
– Коноплянников, Капырин, Карасик, – произносит он затем празднично и полнозвучно. – Пятое окно.
Все верно. Пятое окно. То, где выдают готовые документы. Все на
“к”: Коноплянников, Капырин, Карасик. Коноплянников сам за себя, я – за Будяевых, Карасик Марина Евгеньевна действует по доверенности от Чернотцовой Ксении Николаевны… правильно… прошла регистрация.
Проехали.
29
Мокрый снег бессчетно падал из туманных наслоений неба и бессчетно же погибал на мостовых; тротуары сыро дымились, мокрые зонты плыли над головами; машины ползли, и казалось, что метрах в двустах они без остатка растворяются в рябом молоке, сквозь которое тускло просвечивают огни светофоров.
Мне было чем занять голову. Я без конца проигрывал наш короткий разговор. Должно быть, всякий раз я что-нибудь добавлял к нему.
Или, наоборот, что-то упускал из него. Он был очень короток – всего несколько фраз. Но ведь и несколько фраз, если они хоть сколько-нибудь тебе дороги, можно бесконечно варьировать, придавая им все новые интонации. И оттенки смысла. Мне хотелось вспомнить все точно, слово за словом. Наверное, я уже не мог этого сделать. Она сказала звонко: “Алло!..” Нет, это я сказал
“алло”: “Алло! Ксения?” Она ответила: “Да, алло!” Или просто
“да”? Кажется, именно так: “Да!” Во всяком случае, голос ее показался мне радостным, но уже на втором слове потускнел, вылинял. Вообще по телефону он звучал ниже, чем на самом деле. Я сказал: “Алло, – (вот уж заладил – “алло” да “алло”), – это
Сергей Капырин, Ксения… Алло!” Она ответила: “Да, да, алло! Я слушаю”. Фраза прозвучала удивленно. “Вы слышите меня?” – спросил я. “Отлично слышу, Сергей, – сказала она. – Я слушаю”.
–
“Это Сергей Капырин, – повторил я. – Ксения, вы меня простите…
Я хочу вас попросить об одном одолжении”. Я замолчал, ожидая ее реакции – ну хоть какой-нибудь. Я думал, она произнесет то или иное незначащее слово. Междометие. Так, между прочим. “Да?” Или:
“Да-да?” Просто подтвердить, что она меня слышит. Правда, она уже два раза говорила, что слышит меня. В общем, она ничего не сказала. Она помолчала и вдруг почти выкрикнула (голос повысился на полтона): “Я так и знала!” Я не успел открыть рта. “Ну вот я так и знала!” – повторила она. И начала стремительно говорить
(ее речь я при всем желании не мог запомнить дословно, потому что слова из нее сыпались, как опилки), что она давно прокляла тот день и час, когда решила ввязаться в эту чертову авантюру с этой проклятой квартирой; и что никто в этой стране даже и помыслить не хочет о том, чтобы придерживаться существующих договоренностей; и что в нормальных условиях она бы немедленно потащила меня в суд, а здесь ей только и остается, что наслать бандитов; но и этого она сделать не может (хоть и следовало бы!), потому что это противоречит ее принципам; и чтобы я не думал, будто с ней можно обращаться, как с куском мыла; и что она согласна ждать в крайнем случае еще неделю сверх того, о чем договаривались, и ни минутой позже, потому что уже отдала аванс строителям и подписала договор, в котором указаны сроки начала работ. Я только мекал, пытаясь вклиниться. Раза три я повторил:
“Ксения! Да послушайте же, Ксения!..” Это было все равно что уговаривать сошедший с рельсов трамвай; последние несколько слов
Ксения выпалила таким тоном, что я понял – еще фраза, и она расплачется. Я крикнул: “Да замолчите же вы, господи же боже мой!” И она замолчала, но пока я сушил паруса и собирался с мыслями, вдруг спросила ледяным голосом: “А что вы, собственно говоря, на меня кричите?”
Я сказал: “Я не кричу, Ксения. Простите. Вы меня неправильно поняли. Простите, бога ради. Я совсем не потому звоню. Слышите?