– Да ладно тебе, в самом деле, – недовольно сказал Шурик.
–

Разрюмился. Что с тобой? Как будто первого хоронишь. Выпей еще, что ли.

Я отмахнулся:

– Сейчас, погоди… вода-то у них есть, у чертей?

Он щелкнул пальцами.

Мы помолчали.

– Вообще, конечно, надо Верке сказать, – задумчиво произнес

Кастаки, когда официант удалился. – Кто у тебя остался-то? Что ж одному… Пусть она тебя женит.

Вода шипела и пузырилась в толстом стакане.

– Что значит – кто остался? Навалом народу. Вот скоро их перевезу… – Я замолчал на полуслове, почувствовав вдруг тяжелую, страшно тяжелую, ну просто свинцовую досаду. “Перевезу, перевезу…” Ах, черт, да сколько же это может тянуться! С долгами никак не расплетусь, идиот… Слюна почему-то стала кислой. Я проглотил ее, кое-как рассмеялся и сказал, глядя в сторону: – Опять жениться? Пожалуй, рано. Потерпи маленько.

– Почему?

– Почему? Гм… Не могу обременять собой ни в чем не повинную женщину. Ты представь – со всеми своими проблемами сесть ей на шею. Нет.

Кастаки хмыкнул.

– Джентльмен. Пока может стоять, пьет стоя. Понятно… А у Верки подружек – не счесть. Все такие хорошенькие, – промурлыкал он.
–

Заглядение. Есть, например, одна такая Маша, так она такая, знаешь, раскосая… и вообще.

Он подробно толковал о какой-то там Маше, а я ненадолго задумался, кое-что вспомнив, и, когда он замолк, сказал торжественно – может быть, несколько более торжественно, чем требовалось:

– Что там твоя Маша. Брось. Я вот встретил недавно очень милую девушку. Очень. Суровую такую… даже не знаю, как описать.

Очень серьезная. Что-то ее мучит. А что – неизвестно. Но красивая. Помнишь Бэлку Кливидзе? Похожа. Только другая совсем.

Упрется взглядом – и кажется, что, если сморгнешь, она исчезнет.

Смотрит странно – с ожиданием. Но это ожидание мне непонятно.

Да? В общем, что-то я ее никак не пойму…

– Это опасно, – заметил Кастаки. – Непонятное притягивает. Ты постарайся, пойми. А то, как всегда, сначала вляпаешься, а потом разберешься, – нехорошо, знаешь.

– Но обычно.

– Я же и говорю – как всегда, – согласился он со вздохом.
–

Давай еще по двадцать?

– Давай. Нет, просто там что-то такое есть… не знаю. Откуда мне знать? Я с ней тремя словами не перекинулся. Все по делу.

Задаток, цена… уступите, не уступите. В общем, как на базаре.

Собственно, почему – как? Базар и есть. Торговля. Недвижимость.

А про жизнь мы не говорили. Она очень грустная.

– Мужик ее бросил, – сказал Кастаки, ставя бутылку. – Вот и грустная.

– Ну начинается… с чего ты взял? Там есть, конечно, какой-то мужик… коммерсант какой-то, хрен его знает. Сейчас в Париже.

По делам. Но скоро приедет.

– Естественно. У всякой девушки есть мужик. И не верь, если кто-нибудь скажет другое. С детьми?

– Нет.

– Ну тогда точно мужик бросил. Давай. Не чокаемся?

– Нет уж, чокаемся. Давай за тебя, Шура.

– И за тебя.

– Я про нее потом все узнаю. Понимаешь, мне сейчас неловко. Она подумает, я к ней клеюсь, чтобы какую-нибудь выгоду получить… между делом… понимаешь? Она клиентка моя. Нет, не моя. Ну не важно. Все равно неловко. Глупо. Дело есть дело, верно?

– Между делом иногда тоже, знаешь…

– Да ладно тебе. Тут совершенно все не так. Вот сделка пройдет, я буду свободен от прежних обязательств. И уж тогда позвоню.

Кстати, у меня и телефона-то ее нет. И никто не даст. Там такая

Марина одна, агентша… не даст она мне номера. Ты что! Телефон!

Это же в нашем деле каюк!.. Я напою Марине всякого про свою любовь, Марина мне даст телефон, я позвоню Ксении – и что скажу?

Неужели тоже про любовь? Черта с два! Я скажу совершенно другое!

Так, мол, и так, дорогая Ксения, зачем вам платить этой Марине, когда можно и без нее обойтись? Вас ведь цена не устраивала? Вы скидочку хотели? Пожалуйста: если будете со мной дело иметь напрямую – так на две тысячи меньше. Или даже на три. Закоротим

Марину – и все довольны. А? Годится?.. Нет, Марина мне телефончика не даст. Что ты! Это только после сделки. Как ты считаешь?

Я замолчал.

– Что-то ты мне не нравишься, Капырин, – сказал Кастаки.

На четвертом гудке хрустнуло.

– Алло?

– Крестецкую будьте добры… спасибо… Нина Михайловна? – спросил я, морщась от головной боли. – Это Сергей.

Услышав, что я нашел покупателя, Нина Михайловна обрадовалась.

То есть она сначала обрадовалась, а уже обрадовавшись, спросила, за какую цену. Узнав цену, погрустнела. Но именно погрустнела, а не оскорбилась – из чего я заключил, что она стоит несколько ближе к реальности, чем во дни наших первых свиданий.