Я, конечно, сам виноват, но… Как вспомню этого Стреповикова – у-у-у-у!..

Я замолчал, подумав, что загудел сейчас точь-в-точь как Будяев.

– Да ладно тебе, – поморщился Кастаки.

– Не-е-е-т! – Я покачал пальцем. – Ты не должен думать, что я думаю, что ты думаешь, то есть… э-э-э… ну, я хочу сказать – вот, мол, процент берет и вообще… а? – Мне хотелось еще добавить что-то про честность и всякое такое, но почему-то стало скучно.

Тогда я просто поднял рюмку:

– Ладно, все… Давай теперь за твое прибавление еще раз.

Сколько уже? Полгода? Семь?

– Девять.

– Во, девять уже… видишь. Уже поровну – девять до, девять после. Девять там, девять здесь… Это большое дело, Шурик. Это ты как молодой себя ведешь. Раз – и опять замолодел. А Петьке-то сколько?

– Семнадцать скоро.

– Во! Вот так! Семнадцать!

Мы чокнулись.

– Ты закусывай, закусывай, – сказал Шура. – Что-то ты, Серега, воодушевился сверх меры…

Я опрокинул рюмку и посмотрел в тарелку.

– Знаешь, Шура, – сказал я, тыча вилкой в аппетитный кусок свинины. Потом поддел картофельную долечку, положил на язык, сжал зубами – она захрустела. – Вот я однажды шел мимо лужи.

Такая громадная лужа. Понимаешь? С водой такая лужа…

– Понимаю, – кивнул Кастаки. – Лужа всегда с водой. Без воды – это, как правило, уже не лужа.

– Вот, с водой. Нет, ты не смейся. Такая огромная лужа. Занимает полполосы. А с той стороны – такая большая колдобина. В асфальте. Ну яма такая…

– Яма, – подтвердил Шура.

– И мимо меня проехали две машины. Две. Водитель первой, заблаговременно заметив пешехода… ну меня то есть… взял влево. Туда, к колдобине. Хрясь! – не знаю, как ступицу не разнес. Зато на меня не попало ни капли. Вот. Водитель второй заблаговременно разглядел колдобину. А не меня. И принял резко вправо. Ш-ш-ш-ша!.. Меня окатило с ног до головы, понимаешь?

Зато машина совершенно не пострадала. О чем это говорит, Шура?

– Не знаю, о чем это говорит, – ответил Кастаки. – Ты ешь, ешь.

– Вот и я не знаю, о чем это говорит, – согласился я и взял еще картофелинку. – Я хочу сказать, что по этой луже ничего не поймешь. Чтобы понять, в каких пропорциях делятся в мире добро и зло, пришлось бы стоять у лужи вечно. Нет, ну никуда не денешься

– нужно же получить статистически достоверный результат!..

– И что же мы поймем по статистически достоверному результату? – усмехнулся Кастаки. – Что есть добро, а что – зло?

– Вот как раз это-то совершенно не важно. Можно принять условно.

Допустим, грязный плащ – зло. А расколотая ступица – благо. Или наоборот: расколотая ступица – зло, а тогда грязный плащ – благо. Какая разница? Наплевать. И все равно: что нам скажет статистически достоверный результат? Допустим, сорок пять процентов – в лужу. Пятьдесят – в колдобину. Пятеро из ста были пьяны и вообще ничего не заметили. Так что же, Шура, вот эти-то убогие соотношения и есть пропорции добра и зла? Те самые непостижимые пропорции, а?

Смеясь, я снова погрозил ему пальцем.

– И потом: ну что все деньги, деньги… Потом раз! – и уже ничего не нужно. Это как?

– Все в свое время, – рассудительно заметил Кастаки. – Ты же сам сформулировал: все там будем. Это правда. Но еще не все там, понимаешь? Поэтому такой раздрай. Кому-то уже не нужно… а кому-то еще нужно. Поди разбери…

– Ну да, конечно, – согласился я, глядя в тарелку. Мясо остыло.

– Да, разумеется… то-то и оно.

Все вдруг снова потускнело. Зачем я сказал? Какой смысл без конца вспоминать об этом? Я ведь могу не думать. Люди по-разному устроены. Наверное, кто-то не мог бы не думать. А я могу: щелк – и я выключил эту тему. Все, хватит. Горе бесплодно. Что толку горевать? Ничего не вернешь, ничего не поправишь. Зачем терзать себя этими мыслями? – если бы я раньше узнал… если бы то, если бы сё… Ни черта бы не изменилось. Нет, нет. Все. Жизнь идет в одну сторону. One way ticket. Обратной дороги нет. Ба-ба-бам.

Проехали. Только фонарики, фонарики… Нет никакого резона что-либо помнить, потому что все это… что?.. На меня вдруг накатило острое пьяное прозрение. Я отчетливо вспомнил запах.

Вот как это было раньше. Четыре года назад. Запах – вот что. В психосоматическое отделение не достучишься. Стучишь, стучишь – заперто. Потом сестра все-таки услышит, откроет. И тот зверий запах, что душил уже на лестнице, шибает в полную силу. Впрочем, к запаху быстро привыкаешь. Небольшое усилие – и его перестаешь замечать. Все в жизни так. Воля есть воля. Стоит только захотеть

– вообще ничего не увидишь и не услышишь. Старуха на соседней кровати кричала басом: “Доченька! Постриги мне ногти!” – и тянула вверх желтые руки. Никто не обращал на нее внимания. Я тоже не обращал. Я сидел у бабушкиной постели. Бабушка лежала на боку и дышала мелко-мелко, часто-часто, будто бежала, бежала, бежала – и вот упала отдохнуть. Она уже сутки не приходила в себя. Что значит – не приходила в себя? Она давно была не в себе. Месяца полтора. А сутки назад впала в забытье. Я осторожно положил ладонь на влажный морщинистый лоб. И вдруг она, в глухом своем беспамятстве почувствовав все же прикосновение моей руки, не открывая глаз, удивленно подняла брови. Значит, под этой влажной морщинистой и родной кожей еще что-то жило, мерцало – длилось сознание, продолжалась жизнь, не представляющая себе того, что она может быть не бесконечной. Своим прикосновением я вторгся в пространство ее сужающегося мира – и, может быть, именно в это мгновение возник там, в сумерках, на закате, перед ее глазами, досматривающими фильм, – и, может быть, даже сказал что-то, а она мне ответила… но что сказал? и что она мне ответила?.. никто не знает, и я не знаю и не узнаю уже никогда.