– Кто – тетя Пава? – оживился Александр. – Не сомневайтесь, она человек решительный. Она раньше пожарным диспетчером работала.

– Пять минут уже прошло, – продолжала Надежда, взглянув на часы, – валяйте, попробуйте управиться за пять минут, вряд ли это у вас получится. Все же вы непрофессионалы, это же надо уметь – людей-то убивать. А вы со своими умельцами связаться не можете, вон, как мобильничек-то крутите, накладочка, видно, вышла.

– Точно, – подал голос Саша.

– А ты говорила «фикус», – прошептала Надежда, – а он вон как соображает.

– Очухался, – пробурчала я.

– Что вы такое говорите? – Гусев сделал удивленные глаза. – Лариса, не надо нервничать, сейчас мы, как и собирались, отвезем Машу к ее сыну на завод, – он подчеркнул последнее слово, – и остальные поедут с нами, в целях общей безопасности. А вот когда мы восстановим семью, – он улыбнулся, взглянув на меня, – тогда мы отпустим всех вас, куда хотите.

Я ни на грош не верила старому лицемеру. Особенно испугало меня то, как он сказал «на завод», и как при этом выразительно взглянул в глаза Ларисе…

Но мы ничего не могли поделать – у них Лешка. А вот когда я получу сына, я разорву этих мерзавцев собственными руками.

Надежда все смотрела на часы. На лице у нее читалось ожидание, постепенно переходящее в недоумение.

Шаман никому, кроме самых доверенных помощников, не давал номер своего мобильного телефона, поэтому, когда телефон зазвонил, и он не узнал голос, то хотел было сразу же отключиться. Человек произнес торопливо:

– Муж и жена Гусевы. Шкиперская протока. Завод «Двигатель».

И все, в трубке послышались короткие гудки. Шаману это очень не понравилось, уж больно смахивало на ловушку. Но, во-первых, номер мобильника знали всего несколько человек, и не стоило тратить время, чтобы выяснить, кто же это звонил. Шаман подумал, что, возможно, его информатор очень торопился и говорил полушепотом, поэтому он и не узнал голос. Шаман не был бы тем, кем он был – тем, кого боялся и уважал весь криминальный Питер, тем, против кого бесполезны любые замки, любые охранные системы, – если бы не умел принимать вызов. Шаман решил рискнуть.

Он сделал несколько звонков, отдал необходимые распоряжения и поехал на Васильевский остров.

Машина обогнула просторный водоем, проехала по небольшому мосту и остановилась на узкой зеленой улице. Гусев открыл дверцу и попросил нас выйти. Его просьба, при всей своей елейности, напоминала приказ.

Я вышла из машины и огляделась. В этом месте раньше я никогда не была. Мы оказались словно в каком-то захолустье: улица превратилась в глинистый проселок, по обочинам поросший сорняками, со всех сторон виднелись протоки и каналы с песочными немощеными берегами. Невдалеке угадывался залив. Трудно было поверить, что в нескольких минутах езды расположены шумные, многолюдные улицы Васильевского острова.

Гусев повел нас к мрачному трехэтажному кирпичному зданию – унылому памятнику советской промышленной архитектуры. Подойдя к большим железным воротам, он достал из кармана что-то вроде пульта управления телевизором, нажал кнопку, и ворота постепенно разъехались, пропустив нас внутрь. Там все вполне соответствовало внешнему облику здания – большое пустое помещение с бетонным полом и тусклым освещением. Гусев снова нажал какие-то кнопки на своем пульте, и выкрашенная унылой грязно-зеленой краской стена прямо перед нами пришла в движение, она отъехала в сторону, открыв хромированную дверь современного лифта. В лифте уже наблюдался некоторый контраст с внешним видом здания: кабина лифта, достаточно просторная для пятерых, была отделана дубовыми панелями и зеркалами, на полу лежал пушистый бежевый ковер. Лифт пришел в движение, и через несколько секунд его двери снова открылись. Мы оказались в коридоре, весь пол которого был устлан таким же бежевым ковром, на стенах мягко светили матовые плафоны. Мы шли молча. Я с замиранием сердца ожидала, когда же увижу Лешку, Саша хмурился и кусал губы, а Надеждиного лица я не видела. Гусев открыл дверь в конце коридора, и мы, я по крайней мере, ослепли: после полутемного коридора мы очутились в залитой ярким светом оранжерее.

На десятках столов, стеллажей и полок красовались кактусы. Сколько их было? Сотни? Тысячи? Десятки тысяч? Плоские и круглые, гладкие и сплошь покрытые колючками, крошечные и огромные… Многие цвели, и, надо признаться, зрелище было потрясающее.

Но мне было не до кактусов.

– Где мой ребенок? – крикнула я Гусеву.

– Сейчас, сейчас, – отмахнулся он от меня.

Ему было не до вопросов. Он наслаждался встречей с любимыми кактусами. Он шел между рядами, и вид у него был, как у короля, который приветствует своих подданных. Он гладил их, разговаривал с ними, мне даже показалось, что кактусы ему отвечают, не все, но самые разумные, так сказать, человекообразные.

Надежда хмурилась, но с любопытством крутила головой, словно что-то разыскивая. Сопровождаемые Ларисой, мы прошли всю оранжерею и вошли в следующую дверь. Здесь была комната, которую я бы назвала лабораторией. Застекленные медицинские шкафы стояли вдоль стен, посреди комнаты стояли несколько лабораторных столов и жестких никелированных кресел, напоминающих зубоврачебные.

– Где мой ребенок? – снова заорала я Гусеву.

– Что вы так кричите? – укоризненно спросил он. – Возьмите себя в руки, присядьте, причешитесь, ребенок может испугаться.