Его дыхание замедлилось, даже пульс, казалось, стал вдвое реже. Сторонний наблюдатель мог бы подумать, что он спит с открытыми глазами. Но это был тот сон, которым спит сжатая пружина, тот сон, которым спит пуля в заряженном револьвере. Ни одно движение на проспекте не проходило мимо его внимания, ничто не ускользало мимо его взгляда, и в любую секунду он был готов к действию.

Темно-синяя «мазда» ехала по проспекту Энгельса к выезду из города. В салоне сидели водитель и трое боевиков, в багажнике машины, скорчившись, лежала избитая замученная женщина. Машина шла мягко, но на наших дорогах хватает выбоин, люков и прочих неприятностей. Бандиты на мягких сиденьях их не замечали, но Алену на каждой выбоине подбрасывало, и удары о жесткие бока багажника больно отдавались во всем теле. Иногда она теряла сознание, и эти периоды забытья казались ей желанными, приносили короткую передышку. В остальное время она испытывала только боль, обиду и страх. Обиду на судьбу, которая так несправедливо с ней обошлась: она страдает и, скорее всего, погибнет вместо той, другой… Ненавистной, отвратительной, жалкой… Зачем ей жить – некрасивой, слабой, несчастной?.. Было бы только справедливо, если бы бандиты похитили ее. Кому она нужна? Но она, Алена, – это совсем другое дело: она красивая, деловая, сильная женщина, сама творит свою судьбу… Вот и сотворила.

– Как там баба в багажнике, не помрет? – покосился один из боевиков назад, когда машину особенно сильно подбросило на рытвине.

– Не боись, доедет, – отмахнулся второй, – до Песочной уже немного осталось, а там мы с ней разберемся. Все равно ей жить недолго осталось – только пока она нам все не выложит.

Машина промчалась мимо Удельной, мимо велотрека, плавно взлетела на Поклонную гору. Навстречу ей со стороны Выборга шел мощный тяжело груженный грузовик «вольво» финна-дальнобойщика.

Сжатая пружина распрямилась, пуля вылетела из ствола. Выстрела никто не услышал, да никому и в голову в первый момент не пришло, что причиной катастрофы послужила пуля, пробившая правый передний скат синей «мазды».

Синяя машина резко развернулась поперек шоссе и вылетела на встречную полосу. Финн ничего не успел сделать, он с ужасом смотрел, вдавливая в пол педаль тормоза, как его могучий грузовик смял «мазду», как игрушку, и мощным ударом сбросил ее с обрыва…

Сам грузовик не очень пострадал, только водитель никак не мог успокоиться: руки у него тряслись, он сидел в кабине и ругался, мешая финские и русские слова.

А темно-синяя «мазда», кувыркаясь, катилась с обрыва, пока, разбитая и покореженная, не остановилась под горой. Только тогда взорвался бензобак, полностью закончив работу, которую начала пуля Шамана.

Сам же Шаман спокойно и неторопливо убрал в чемоданчик винтовку, аккуратно сложил брезент и спустился по железной винтовой лестнице. Он снова навесил на дверь бутафорский замок, пролез сквозь раздвинутые доски забора и пошел к своей невзрачной «пятерке», под капотом которой скрывался мощный «мерседесовский» двигатель.

Никто не обратил внимания на невысокого худощавого человека с невыразительным восточным лицом, который сел в бежевые «Жигули» и уехал в сторону центра. Да и какое отношение он мог иметь к случившемуся неподалеку дорожно-транспортному происшествию?

Услышав, что в замке поворачивается ключ, я с облегчением вздохнула: мегера все же усовестилась и решила приехать посмотреть, что тут у нас произошло. Сейчас я покажу ей очухавшегося Сашу и послушаю, что она скажет в свое оправдание.

Но это была вовсе не Лидия Мелентьевна.

На пороге квартиры стояли мужчина и женщина. Мужчина был довольно пожилой, с густыми седыми волосами – в общем, достаточно приятной, располагающей внешности. Загорелое широковатое лицо его просто лучилось добротой.

Женщину я узнала сразу. Я видела ее столько раз на фотографиях – и на той, где она, счастливая и молодая, стояла рядом с Сашей на палубе своей яхты, и на той, в маленьком альбомчике, где была зафиксирована метаморфоза превращения одного лица в другое, и на той, где она с широко раскрытыми от ужаса глазами падала из окна шестого этажа…

Не она, конечно. Другая, чью внешность и жизнь она украла. Потому что я прекрасно знала: передо мной стоит не Долорес Санчес, а Лариса Гусарова.

– Здравствуйте, сеньорита, – приветствовала я гостью, – а ключи вы сохранили с тех времен?

На лице у нее появилось удивление: брови приподнялись, рот красиво округлился. Я отметила про себя, что даже ее мимика приобрела заметный иностранный акцент. Заговорила она тоже с легким акцентом:

– Откуда вы меня знаете?

Только я раскрыла рот для ответа, как за спиной у меня раздались шаги, и в дверях показался Александр. Он стоял на пороге комнаты и так смотрел на эту женщину… так смотрел… Как бы я хотела, чтобы кто-нибудь посмотрел на меня так хотя бы раз в жизни!

– Buenos dias, Dolores! – сказал Александр охрипшим от волнения голосом.

Потом проговорил длинную и удивительно красивую фразу на незнакомом мне языке, то есть на испанском, разумеется.

– Здравствуй, Александр, – ответила женщина по-русски. – Я рада видеть тебя в добром здравии.

Она помолчала немного, потом тряхнула головой и сказала:

– Прости, что я сразу перехожу прямо к делу. У тебя сохранились те бумаги по поводу фонда. Где они?

Он открыл уже рот, но тут я, не выдержав ее наглости, ее делового напора, того звериного практицизма, с которым она собиралась использовать его невольное заблуждение, его беспомощность, – тут я вклинилась в разговор: