– Да, я вроде умею...

– Не сомневаюсь. Хотя... попробуй совсем забыть о заботах, проблемах, просто иди по улице, хоть моей, и гляди, гляди... И деревья, и ветер, и небо над головой - они тебе многое скажут. Только попробуй думать о них, не о себе... Вот у меня новый ученик появился, так у него, скажу я тебе, взгляд! Он так землю рисует, точно видел её с высоты птичьего полета...

– Так он, наверное, на самолетах летал...

– Нет, тут не то! Я понимаю, летал, скорее всего... Но каждая веточка, кустик, камешек, птичка - все у него живое выходит и все одинаково значимо. Нет ничего ненужного, неинтересного - все ему интересно и важно, а через него - и мне!

Сашка "прикипел" к дверной притолоке, слушая этот разговор, все тело онемело от неподвижности. Вдруг острой болью пронзило икру на левой ноге снова судорогой ногу свело. Он наклонился, пытаясь размять икроножную мышцу, не рассчитал и головой толкнул дверь... Та раскрылась. И удивленным взорам дядюшки и его племянницы предстал Сашка: встрепанный, красный, вспотевший, с округлившимися от волнения глазами, словом, во всей своей красе!

Маргарита резко вскочила и тоже вся зарделась, только от возмущения. И слепому было ясно, что парень подслушивал - ведь шагов у двери не было слышно...

– Дядя, кто это? Как он тут... оказался?
– последнее Марго произнесла дрогнувшим голосом: догадалась, что этот парень и есть новый дядюшкин ученик - всех прежних она знала в лицо. Это был тот самый нахал, который преследовал её, и однажды даже до самого дома! Гнусный жирный боров с идиотской улыбкой!

– А, Сашенька, ты как раз кстати - мы чай пьем!
– Борис Ефимович тотчас заметил перемену в настроении племянницы, как и то, что его ученик стоит столб столбом, не зная, что сказать и что сделать...
– Маргошенька, познакомься: вот мой самый талантливый ученик, Александр. А это, Саша, моя племянница Маргарита. Присаживайся, сейчас я тебе налью горяченького. Замерз небось - на улице жутко холодно, мороз-то крепчает!

– С-спасибо! Я... мне очень приятно, - Саня "выдал" эту светскую фразу, надеясь, что пол сейчас провалится под ногами и ему не придется выдерживать гневный взгляд юной звезды, в котором сквозило презрение... Вы меня извините, Борис Ефимович, я раньше пришел...

– Не вижу причины для извинений, пришел - хорошо! Давай, проходи. Э, нет, тапочки сначала надень, чего ты в носках? Ты ж знаешь, где твои тапочки...

Марго при этом быстро овладела собой, села и принялась внимательно изучать блюдо с пирожными, точно эклеры и корзиночки были диковиной, которую ей доводилось видеть впервые... Чай пили молча, только негромко звякали чашки о блюдца, даже неуемный хозяин примолк, видимо соображая, как примирить этих двоих, которые, - а это было видно невооруженным глазом, были знакомы или виделись прежде. Марго еле сдерживалась, чтоб не взорваться, да что там - внутри её просто трясло от ярости. Испортить такой разговор! Она так редко могла выкроить время, чтобы навестить дядюшку, спокойно поговорить, посоветоваться, а тут этот... чтоб он провалился!

– Ну, дядюшка, я пожалуй пойду. Пока до дома доеду, пока то, да се... А нам ещё по истории театра две пьесы прочитать задали...

– Так, впереди выходные, вот и прочтешь... Нет, я тебя никуда не отпущу, пока ты кое-что не посмотришь!
– он поднялся и направился в мастерскую.
– Давайте, давайте за мной. Ишь... улизнуть она вздумала!

Насвистывая что-то себе под нос, Борис Ефимович принялся перебирать груды рисунков и акварелей, сваленных кучей у него на столе. Сашка стоял как перед судом трибунала, Марго со скучающим видом поправляла заколку-автомат, скреплявшую волосы на затылке.

– А, вот, нашел! Ты только погляди, Маргоша! Ну, разве не удивительно?!

Старик протягивал ей папку с рисунками. На них были звери и птицы... много птиц. Нахохленный воробей, злобный индюк, селезень с утками и хищники: коршуны, ястребы, грифы, стервятник... Эти сидели в скалах и глядели в упор, пристально так... это был взгляд из иного мира. Марго стало немного не по себе...

– Ой, - она отшатнулась невольно, - они как живые! И такие... не знаю...

– Жуткие, да? Что, пробрало?!
– торжествовал старый художник.
– Я ж говорю, у этого стервеца дар! И притом настоящий! Ты вот это погляди... вот!

На рисунке, написанном акварелью, была поляна, залитая лунным светом. На ней танцевали девушки в длинных прозрачных туниках, иные из них поднимались над землей и, как эльфы, взмывали в воздух, другие образовывали на земле живописные группы. Во всей картине сквозил какой-то особый дух волшебства и при этом все было совершенно естественно. Точно человеку свойственно парить в воздухе и подниматься на пальцы!

– По-моему, Александр уловил самый дух балета, - с воодушевлением, явно волнуясь, говорил старый художник.
– Эта устремленность от земли, эта обнаженность души... каково, а, что скажешь?

– Да, это здорово!
– искренне восхитилась Марго.
– Саша, а вы, что... любите балет?
– она впервые поглядела на него с любопытством, без прежней досады.

– Честно говоря, я только один раз был на балете. И вас видел... концерт училища.

– И этого одного раза ему оказалось достаточно, чтобы уловить самую суть! Слушайте... как же мне это раньше-то не пришло в голову!
– старик рывком сгреб рисунки, выхватил из папки чистый лист ватмана и протянул Саше.
– Садись, бери карандаш. А ты, Марго, сядь сюда, на фоне этой занавески. Наш юный Рокотов сейчас набросает твой портрет. И мне, старику, память останется.