Стихи не унимались и привычно лезли в голову новобранца. Так бывало всегда, когда ему удавалось не до конца разорвать контакт с действительностью. Они лишь приняли иную направленность и сложились в панегирик движению УМКА: «Неубитому медведю двигаю шкурку, все впереди».

«Надо записать», - осклабился он.

Какой-то незнакомый субъект побрел прямо в озеро чистить зубы. Наблюдатель, загородный житель, уже привык, что разные люди, движимые соображениями непредусмотренной для них опрятности, вступают в озеро с мылом, мочалкой, с шампунями, со скребками для натоптышей и лишаев, с чудовищными четвероногими друзьями, рядом с которыми Цербер покажется комнатной болонкой. И вступают в расступающиеся воды в прозрачных, неблагополучно-семейных трусах. Он и сам так делал в светлые периоды, свободные от запоя. Но чистку зубов наблюдал впервые и поражался, пока не смекнул, что в этом - смирение. Какова пасть, такова и гигиена.

Отдушка не способствует внятной формулировке мыслей, и все вышеизложенное варилось, конечно, в условиях мозгового сумбура, без отсылок к античности.

Новобранец крякнул, поднялся, просеменил к неказистой одежде купальщика и положил листовку с приглашением на обследование. Чтобы бумажку не унесло ветром, придавил ботинком. Обернулся и мгновенно нашел себе новый объект: дряхлую дачную бабушку, которая очень серьезно закапывала довольно взрослого внука в огромную яму. Сам доктор Протокопов наверняка бы сказал, что в этом выразился неосознанный перенос на подростка собственной мрачной и скорой будущности, своего рода репетиция, возможность увидеть событие со стороны.

И был бы не прав, потому что бабушка, закопав внука по шею, надела ему на голову солдатскую кепочку-камуфляж. Бабушка прозревала не свое будущее, а внуково, и он сидел как бы в окопе. Он ни разу не пошевелился - ни когда его закапывали, ни когда закопали. Бабушка уже отошла к вербовщику побеседовать - как ей померещилось, о лекарствах - а внук все сидел, и даже не шелохнулся лицом.

…Наступила зима.

Сопровождаемый слева Крутью, справа - охранником из магазина, Петр Клутыч помедлил перед автомобилем. Он задержался, глядя на раннюю утреннюю любовь тракторов.

Они подъехали друг к дружке мордами, якобы для уборки снега возле поребрика-бордюра. Но снега там было тьфу, такая старательность в тракторном деле попросту неприлична.

Самец был поменьше, самка - побольше, с грузной кормой желтого цвета. Оба сверкали праздничными огнями. Самка остановилась и замерла, изготовив клоаку. Самец, тарахтя при виде застенчивых врат, ударил ковшом в асфальт и загреб немного снежка. Очень медленно они состыковались, почти беззвучно - совсем не похоже на какое-нибудь ДТП, которое есть изнасилование с отягчающими последствиями. Самец аккуратно приподнял ковш и бережно, стараясь не сделать подруге больно, пересыпал снежок в ее трепетное вместилище. Он сразу отпрянул от бутона, не желая долее испытывать его на прочность. А может быть, любовно играл, потому что стал пятиться. А подруга, словно завороженная, послушно поехала за ним, как на веревочке.

Потом они свернули за угол - дело понятное, там проходные дворы с парадными, и в них все что угодно происходит, вообще все можно, еще и не такое.

Круть отворила дверцу машины.

Петр Клутыч глубоко вздохнул по поводу тракторов, не видя возможности привлечь их к партийной деятельности; затем с удовольствием и надеждой посмотрел на подсвеченный предвыборный транспарант. С небес взирал повторный Петр Клутыч, ласковый и дружелюбный. Над ним были пущены буквы «УМКА ищет друга!» Под ним красовался лозунг: «Воробей - птица. Россия - наше отечество. С нами - Бог!» Нарисованный Петр Клутыч держал домиком руки, а настоящий - брови. Телохранители почтительно ждали, пока лидер партии насладится картиной.

Сожалея об упущенных тракторах, Петр Клутыч придержал шапочку-пирожок и полез в машину.

Поначалу в харизматичности Петра Клутыча возникали сомнения. Но он, встречаясь с людьми, так волновался, эмоции настолько живо прописывались на его лице, и он столь искренне болел за дело, что от него, когда он, через слово запинаясь, начинал говорить, шло то, что на веселых концертах называется «кач», или «драйв», и Балансиров выставлял большие пальцы. Один раз палец выставил даже Медор Медовик, явившийся на собрание в темных очках и сидевший в уголке.

Но сам Петр Клутыч был недоволен собой. Он послушно повторял про себя все, чему его учили, да только этого мало, хотелось подвига.

«Дурак не свободен от подвига, - говорил себе Петр Клутыч.
– Я должен… я должен сделать что-то такое, чего противник никак не ждет. Кому придет в голову, на что способен дурак? Он непредсказуем. Вот и я должен смешать им карты… Выдать что-нибудь неожиданное».

Ему было стыдно, что за него решают Балансиров и Медовик. Он знал свое место, но страстно хотел отблагодарить своих кукловодов - за машину к подъезду, за преданную Круть, за приличный рейтинг, за портреты, наводнившие город, за гостеприимную и уже недалекую Думу.

Иногда Петру Клутычу казалось, что надо дать какое-нибудь смелое предвыборное обещание. Что-нибудь разрешить - например, пообещать браки с неодушевленными предметами. Почему бы и нет?

Он поделился этой мыслью с Балансировым. Тот развеселился:

–  У меня по части предметов наблюдается возмутительное многоженство. Я с ними прямо мусульманин. На днях, соблюдая разный шариат, я заплатил калым в размере 24 рублей за пару носков.

–  И что же?
– встревоженно и нетерпеливо спросил Петр Клутыч.