– Полагаю, господа, что мы имеем дело с опасным фанатиком и еще хлебнем горя с господином... Кем слывешь-то, подвижничек?

Тот поднял ручонки и с некоторой задумчивостью поглядел на них, а потом, наконец, проговорил:

– Фермер. Разве ж это не видно с первого взгляда?

С этими словами он сел, уступив виртуальную трибуну давешнему летуну.

– Да будет известно почтенному собранию, что я слыву Тайпаном, но имя это отражает, скорее, мое происхождение, а не натуру, потому что с самого раннего детства я чувствовал в себе нечто птичье, причем не от тех вполне реальных пташек, для которых полет - только средство, а от Птицы Вообще, смысл которой - лететь, а цель имеет, в общем, второстепенное значение. И если кто-то летает сейчас, то существовало же и стремление к полету, не могло не существовать, было движение в этом направлении, чтобы подняться над двумя измерениями. Вот и меня, военного летчика, прежде всего по-птичьи тянет в то, что находится над полетом точно так же, как полет находится над ходьбой, и уже во вторую очередь этот вопрос интересует меня, как теоретика. Так вот, узнав, как сопрягаются мои воззрения на этот счет с некоторыми новыми для меня работами из числа тех, что почтенное собрание оставило для внутреннего потребления, я не колебался ни секунды: для меня упустить такую возможность значило бы смерть до смерти. А главное, - зачем? Смерть в бою или в деле должна для всякого настоящего мужчины и, тем более, - для офицера и джентльмена считаться естественной и желательной. И уж во всяком случае возможность смерти не должна влиять на решение мужчины в моем возрасте. Вы?

– Я боюсь повторить уже сказанное, - проговорил очень высокий и очень красивый молодой мужчина "южного" типа, с тонкими черными усиками, - потому что в первую очередь тоже хочу видимых сдвигов, больших свершений. Практика показывает, что подобные вещи происходили тогда, когда возникали или складывались безупречные, лишенные слабых мест общности людей. И тогда не имело значения сколько и чего им противостоит. Так македонцы били персов в любом количестве, сколько бы их не встретилось, а христиане развалили и опрокинули Рax Romana. Так нить из бездефектного алмаза режет закаленный рельс, как будто бы это воздух. Дело в том, что отсутствие дефектов само по себе совершенно меняет свойства целого, и у меня возникло ощущение, что именно с такой, практически-лишенной слабых мест общностью я имею дело. Одно только это обстоятельство внушает определенный оптимизм. А кроме того - для чего жить, если не для хорошей компании? Обо мне вы слыхали, как о Ресибире, и это прозвище, очевидно, хорошо передает мой характер. Столкнувшись с законом социального противодействия, я сатанею, и тогда, хоть и осмотрительно, но все-таки лезу на рожон, либо же, напротив, подставляю шпажонку под прущий на меня в лобовую атаку танк... Если мы придем к соглашению, обещаю использовать эту свою особенность исключительно во внешней среде.

– А по-моему здесь собралось не Безупречное Общество, проговорил доселе молчавший Оберон, - а банда самовлюбленных демагогов и надутых павлинов... Господа! Мало того, что вы говорите много и с удовольствием: вас еще и самих много. А вот дама у нас, наоборот, одна... Надеюсь, никому не придет в голову возрожать? Нэн, прошу вас...

Она осталась сидеть, и только подобрала ноги под себя:

– С одной стороны, - приятно, что здесь есть джентльмены, проговорила она с обычной своей холодноватой и бледной улыбкой, - и относятся к тебе вроде бы как к леди, но я так рассчитывала, что обо мне в ходе этого мероприятия забудут. Разумеется, я понимаю, что вы всего-навсего хотели быть любезным и внимательным, но мне-то вовсе не хотелось говорить на эту тему... Ладно, если уж это строго необходимый ритуал, я отмечусь, поскольку не в моих привычках увиливать от каких бы то ни было обязанностей. Так вот, у меня причина проста: в последние несколько лет мне стало холодно и скучно жить. Настолько, что становится попросту нечем жить. В той или иной мере это было всегда, и вся жизнь моя - стремление уйти от этого холода. Тридцать три года, - а я помню себя с очень раннего возраста, - я живу, как бесчувственная машина, однажды запущенная с целями, которые не известны никому. В том числе и мне самой. И всю свою жизнь я ищу пути, чтобы уйти от этого странного положения, хотя не могу сказать, чтобы и оно сильно меня волновало, и успела испытать для этой цели много всякого, хотя кое-что совершенно неожиданно оказалось для меня полностью неприемлемым. За мной неоднократно пытались ухаживать мужчины, и я честно пыталась принимать эти ухаживания, а потом наступал определенный момент, тогда я как будто бы стеклянела, и на этом обычно все и кончалось. Пару раз за мной пробовали ухаживать лесбиянки, которые принимали меня за подобную себе, но уж это было мне и вовсе ни к чему, я чувствовала это. Встреча с вами - еще один, до сих пор неиспытанный путь. Его необходимо пройти, как все прежние, потому хотя бы, что он по крайней мере ничем не хуже всех других возможностей. Поэтому я с вами, а специальность и квалификация у меня, кажется, подходящие... И скажите, кто именно из здесь присутствующих слывет Тартессом?

Из тени выступил среднего роста человек с кучерявыми черными волосами, пристальным взглядом как будто бы прищуренных глаз и крутым угибом на подбородке, обычно свидетельствующим о страшной силе воли и большом упрямстве обладателя. При том, что был он невысокого роста и телосложения был хоть и крепкого, но отнюдь не избыточно-массивного, при первом же взгляде на него непонятным образом чувствовалось, что он обладает страшной, стихийной физической силой, что сродни силе дикого зверя с железным костяком и стальными мышцами. Есть такие люди.

– Я точно знаю, что есть только одна вещь, которую следует искать: это проявления воли Господней во всем. Мне - жизненно необходимо убедиться, что и под другим небом душа моя останется частицей Его. Говорю вам заранее, что считаю вопросы веры делом сугубо личным, интимным и уже хотя бы поэтому никому не намерен навязывать своих воззрений. И я, как положено настоящему баску, многое умею и никогда не отступаю перед трудностями.

– Пожалуй, - проговорил некто, именующий себя Хагеном, высказанных в этот вечер деклараций было вполне достаточно, так что предлагаю присутствующим определиться в своем отношении к тому, что предварительно названо Исходом, а после этого перейти к практической выработке плана наших дальнейших действий. Или кто-то не согласен и желает еще высказаться?

Таковых не нашлось и собравшиеся с необыкновенной организованностью и быстротой перешли к обсуждению чисто-практических и никого не касающихся вопросов. А итог дискуссии, совсем уже поздно, внезапно подвел Некто в Сером.

– А знаете, что?- Он сделал паузу, обводя собравшихся взором, полным сомнения.
– Сдается мне, что ни х-хрена у нас не выйдет... И знаете, почему? У нас все-таки не хватает какой-то стержневой фигуры, и я, к сожалению, не представляю себе - какой. Страшно представить себе - какой.

XXIII

У зла все-таки есть - цветы. Теперь-то я вспомнил один эпизод, который мог бы и раньше объяснить мне этот немудреный факт, если бы я только проявил тогда это желание - понять. Тот случай относился к той категории, которую мы все более всерьез именуем в последнее время "одиночным разрядом". Там не было ничего особенного, просто-напросто, будучи в сумрачном настроении я в своих одиноких блужданиях забрел в широкое и бесконечно-длинное ущелье, где в сером небе над самым горизонтом, касаясь его в вечном закате, светило мрачно-лиловое светило. Здесь, в берегах из густо-синего, монолитного, чуть морщинистого гладкого камня текла горячая красная река, и ровный, мощный, всепроникающий рокот сопровождал ее неукоснительный бег. Кое-где на берегу виднелись то ли какие-то подобия тощих зеленовато-желтых хвощей, то ли вовсе древовидные кристаллы. Из бесконечности - в неизвестность текла река, и с трудом можно было разглядеть противоположный берег у Реки Крови. Тут же мне пришло в голову, что впадать она должна непременно в Море Мутного Огня, и я успел прикрыть рукой свои глаза, чтобы судьба не привела увидеть еще и это. Я был на ее берегах - как муравей, но понял однако, что это и во мне, в моей душе протекает бесконечная Река Крови. Не жила мироздания, не кровеносный сосуд чудовища или чудовищного символа, не какая-нибудь там аллегория череды поколений, а река пролитой крови, река без моста и брода, потому что и во мне - она, и оттого не уйти мне с этого берега совсем и навсегда. Тогда я не понял этого, и ушел просто так, как уходил до этого всегда и отовсюду. А вспомнился мне этот полузабытый и не имевший последствий эпизод в связи с происшествием, относившимся уже к "парному разряду". Вернувшись в тот раз с ночной охоты, мы дали-таки себе волю. Потом я довольно-таки ядовито спросил, как ей понравилось пережитое приключение, но она ответила неожиданно эмоционально и, к тому же, на полном серьезе:

– Да ну их к ч-черту! Никогда не подумала бы, что хищником быть так скучно... Все переживания как будто отлиты раз и навсегда, стандартизованы и лишены оттенков. Пьянка, течка, случка, спячка... А! У нас интереснее.

– Все равно надо было попробовать. Глядишь, - чему-нибудь новенькому и научилась бы... З-знаешь, как он ее за шиворот?

И показал.

– У-у, - отреагировала она и начала прогибать спину, потому что я начал водить губами по ее пояснице, вдоль позвоночника, касаясь даже не кожи ее, а почти невидимого пушка на коже, потому что знал: этого она сколько-нибудь долго терпеть не сможет, - а почему это мы сейчас ничего не делаем?