– У нас с тобой разные функции. Я - смотрю и думаю. Ты слушаешь и делаешь... Слушай, я боюсь даже подумать, что ты задумал! Минуя прыжки по деревьям, - спрутом немножко поплавать?

– Да это - тьфу!
– Я уже опомнился и включился в игру таким образом, что невозможно понять, в шуточку я это или же на полном серьезе. Этот номер можно исполнять на разный манер, но ее заводит неизменно.
– Ты только послушай: вот возник фотосинтез, избыток кислорода, и сразу же, как обрубленные, отгорели т-такие биохимические возможности. Мне Петер Фаром говорил, они специальное Расширение делали, для модели. "Если б - да чуть попозже, когда б они утвердились, кислород их не сжег бы, и от того жизнь приобрела бы куда более разнообразные формы" - в смысле того, что потом, когда кислород все-таки присовокупился бы. Ты представляешь, - говорил я с видом все большего увлечения, - вернуться до стадии анаэробных бактерий, - и уже оттуда вильнуть в сторону? Технология-то вся та же, но это были бы уже такие миры, которых представить уже нельзя... Совсем нельзя, представляешь?

Исподволь я уже начал потихонечку, не вдруг, брызгать слюной, старательно изображая из себя этакого идиота - исследователя, готового сдохнуть, - но поймать бабочку-дуринку, спалить или отравить весь свет - но проверить свою гипотезу, ничего вокруг себя не видящего, когда ему что-то такое приходит в дурацкую голову.

– А вот еще на уровне "свободных генов" шестинуклеозидный вариант хорошо бы прове...

К этому моменту она уже в упор смотрела на меня, зрачки ее постепенно расширялись, аки жерла Ада, к коим, влекомая ледяным вихрем, неуклонно приближается грешная душа. А потом она медленно, как-то сразу двумя веками, мигнула. Не знаю, где она усвоила эту манеру, но выглядит это совершенно устрашающе, как нечто нечеловеческое в человеке, вроде Танюшиных движений после Включения. А она уже начала шарить глазами в поисках подручных средств, и главным теперь было не отпустить ее с пустого места у окна. И тут я получил по голове раз, а потом еще раз, а когти у нее на этот раз были из соображений удобства обрезаны чуть ли не до мяса: вот сколько раз она на меня нападала, сколько раз побить пыталась, а я до сих пор терплю. И ни разу у нее ничего толком не получалось, и каждый раз, по освещенной традиции это заканчивалось сниманием с нее каких-либо штанов. На этот раз она прекратила физическое сопротивление несколько раньше обычного, и уставилась мне в глаза сантиметров с двадцати, так уж получилось.

– Нет, ты уж погоди-ка малость. Да отс-стань ты... Погоди, у меня идея есть... Пошли за мной.

Кто ее знает, когда она успела придумать такой замысловатый путь, но успела все-таки, и когда я шел за ней по расширяющейся ложбине в обход каменного горба, с каждым нашим шагом становилось все темнее. Когда мы вышли в степь, хоронясь в зарослях почти лежачего, длинностеблистого кустарника, кругом стояла ночь, или, по крайней мере, поздний вечер. Над дремлющими пологими холмами по правую руку небо было все-таки посветлее, там еще горела стылая полоса последних остатков заката, но небо над головой было уже - как изумруд, подложенный черным бархатом, неимоверного черно-зеленого тона, без дураков ночное по здешним канонам небо. Но при том, что это была ночь, и при том, что я отлично это осознавал, я каким-то образом очень прилично все видел. Да, цвета сейчас я различал только поверху, а там, где было темнее - я видел все в разных оттенках серого цвета, как объемную черно-белую фотографию, и обернулся к Мушке, чтобы спросить ее, что это значит, и открыл уже свой рот для вопроса, но увидел ее и закрыл его. Сам все понял. Бесшумно струясь между теней, и сама - как тень, как сгусток черноты в ночи по левую руку от меня скользила высокая фигура. И во всем этом кромешном силуэте разглядеть можно было только одно: огромные, в пол-лица, отсвечивающие желтым глаза со зрачками-щелями, обращенные на меня, но я сообразил уже, что у меня если и не такие же, то уж, во всяком случае, похожие. Донеслось до меня с ее стороны едва заметное движение воздуха, и я привычно, как переводят взгляд, потянул по направлению к ней носом. Запах... Уже был, его можно было узнать, но это было покамест еще не то: скорее обещание того, во что он может превратиться, когда наступит ее пора. А вот наступит она... Послезавтра. Хотя, - это же Она! Она сильнее всех женщин, и оттого пора ее, начавшись, достигает зрелости особенно быстро... Да ведь недаром же она увела его от прочих прямо сегодня, когда еще рано, и поди попробуй только, располосует так, что до зимы не зарубцуется... Зато есть время поохотиться, и покормиться, и вздремнуть в тени с полным животом. И время от времени вежливо тянуть носом, и чуять, как запах становится все более густым, и обретает новые струи, ветвится, как дерево, обретая при этом неописуемое в своем великолепии единство... А затем наступает миг, когда запах перестает спрашивать, и уносит способность рассуждать. Сердце забилось сильнее, когда я поневоле вспомнил, ЧТО бывает тогда, но я смирил его: рано. Запах этот станет густым, как у лопнувшей от спелости дыни, сладким, и рассыпчатым, как перезимовавший, темный мед горных пчел, и неудержимо кружащим голову, как... А вот не с чем сравнить, потому что как-то можно совладать с собой, напившись хмельного, нализавшись Осеннего Корня, можно одолеть любой дурман, потому что только от тебя зависит в конце концов, насколько себя одурманить, а вот попробуй здесь, когда наступает момент, и ведешь себя вроде бы осторожно и дышишь едва-едва, самыми краешками ноздрей, чтобы, учуяв, не хватануть бы лишнего, и каждый раз оказывается, что этого дурмана не бывает в меру, и того, что чуешь этими самыми краешками ноздрей, оказывается вполне достаточно, чтобы напрочь отключить рассудок, и перестаешь видеть и слышать что-то постороннее. Опять замечтался, а когтями по роже, между прочим, за удалую охоту тоже вполне можно схлопотать, так же, как и за несвоевременную активность. Пока что - пора другим запахам.

Это был темный, скрытый от лучей только что взошедшего Белого Кролика - Лабби склон холма, и поэтому я видел тропинку по-другому, не как обычно, а вроде как едва заметно светящейся слабым серебристым светом, потому что за день тропа нагревается чуть по-другому по сравнению с окружающей ее травой, и глаза мои, давно уже ни видевшие огня различали эту разницу. В Тени, а особенно - в далекие анноуны, собственно говоря, и ходят ради этого, но проблема остается, точнее две проблемы: в самом начале, а порой и надолго сохраняется двойной стандарт восприятия, и то, что для Тени - повседневная жизнь, для ноуна - ах! И нужно воспринимать, не мешая, а для этого присутствовать на самой периферии сознания, действуя только на уровне скрытых подсказок. Мне кажется, что природа Озарения или Вдохновения именно такова, а если вмешиваться в действия анноуна непосредственно или просто неумело, то напортачишь. Тут пример был отменный: что с того, что тело мое обладает чем-то вроде инфракрасного зрения, если сознание мое, того, кто сейчас рассказывает все это, НЕ УМЕЕТ им пользоваться, как новорожденные младенцы не умеют пользоваться зрением обычным и учатся до двадцати лет, а кое-кто - и всю жизнь? Само собой, что допустимо только самое что ни на есть неназойливое присутствие, не нарушающее безукоризненной механики сознания... И вторая проблема, то, что я заповедал для себя свято - пытаться, пока на это хватит сил, описывать все это обычным языком. Чтобы подольше сохранить связь со своим прошлым "я". Я, быть может, и смог бы надолго сохранить такую консервативную схему, но это неизбежно и скоро разведет нас с Мушкой, а это я уже не могу... По слабо серебрящейся тропе, что змеей вьется по темному мохнатому боку холма - вверх. Бесшумно, но со всей возможной быстротой, чтобы разогреть и проверить все мышцы, и, заодно, испытать наслаждение от того, что они слушаются тебя идеально, что тебе попросту мудрено будет задать им такую нагрузку, чтобы они попросили отдыха, и я несся вверх, словно скользя над склоном, как будто это не я бежал, а меня волокло какое-то могучее течение, или служащий моей воле ураган. Я остановился только у верхнего среза холма и на вершину почти что вполз, потому что, хоть и не ожидал я никаких особенно неслучайных глаз в сегодняшней степи под холмом, это еще не значит, что можно поступать неправильно, а если стоять спиной к Лабби, то любой, кто стоит на холме во весь рост, виден куда лучше, чем на пресловутой ладони. У самой кромки небольшого обрыва, получившегося после оползня, торчала старая и толстая дикая яблоня (а вот попробуй объясни, как это связались в одно целое комплекс запахов, по которому я узнал дерево еще до того, как его увидел, и слово "яблоня"? Чтобы при этом не помешать?), и лучшего наблюдательного пункта просто-напросто нельзя было придумать. Ночь была почти безветренной, но движение воздуха все-таки было, в общем, со стороны степи - в ту сторону, с которой мы пришли. Когда ветер достаточно силен, запахи пролетают значительные расстояния, почти не смешиваясь, оставаясь острыми, чистыми, точно и тонко доносящими все происходящее, зато и распространяются по прямой, и приходится долго бегать поперек ветра, вдоль фронта его, если хочешь узнать о разных местах, а не много и точно - но об одном. Когда, как сегодня, ветра почти что и совсем нет, к тебе, Стоящему Неподвижно, запахи приходят одновременно с самых разных сторон и в дикой порой смеси, продвигаясь медленно и вроде бы как сами собой, и тут нужно уметь различать, где то, что осталось по сю пору, где то, от чего остался только один запах, а где вообще данные о событиях мнимых, никогда в этакой смеси в реальности не присутствовавших, обонятельные фантомы, созданные причудливым смешением неторопливых воздушных струй. Я - умел. О, как это умел мой анноун! Первые вдохи - Вдохи Добычи, потому что для того, чтобы быть охотником, прежде всего необходимо не оказаться добычей. Вот одно из преимуществ неподвижного воздуха: если бы пребывали сколько-нибудь долго, стоя в засаде, то непременно след отыскался бы; если бы враги, чужаки, конкуренты или же просто опасные животные в таком воздухе были бы близко, то никуда бы они не делись, подбираясь даже с подветренной стороны. Так что, как и положено, будем охотниками. Запах острый, огромный, опасный и остывший - далеко в степи, вместо того, чтобы спать, слоняются туда и сюда слоны, потому что у них брачный период, из-за ушей самцов пахнет пронзительно и страшно, и не дай бог никому оказаться на их пути, неукоснительном, как у лавины в горах. Табунок заночевавших диких ослов, под водительством пахучего от почтенного возраста, но еще жилистого самца, хитрого, наверное, и злого как черт... Запах... поконцентрированнее, чем положено бы по расстоянию, и это значит, что устроились они у нагретого за день откоса либо же в неглубокой ложбинке, даже знаю - где, и дотуда - около минуты хорошего бега не надрываясь (шестьсот метров, - по привычке оценило Над). Буйволы, как обычно, залегли широким кругом, головами наружу, по ту сторону от зарослей кустарника и шагах в двадцати от него. По внешнему кругу, как серые валуны, неподвижно застыли гигантские быки, и на них стоя, накрыв головы крыльями, дремлют вполглаза чуткие птички-спутники... Ради такого случая можно бы, конечно, попробовать: подать голос, пугнуть, вызвать и подогреть панику, а там, глядишь, либо мы какого телка отобьем, либо сами в сумятице сшибут и покалечат. Но сегодня не мне это решать... За полчаса ситуация приобрела достаточную ясность, и я обернулся спиной к светилу, туда, где в самой глухой тени скрылась, как средоточие мрака Она. Не знаю, как у нее получается, но она в таких случаях почти что даже и не светится. Нету - и все. Я разогрел руки и начал быстро рассказывать обо всем, что удалось выяснить, а Ночной Язык исключительно подходит для того, чтобы быстро пояснить что и сколько, с необыкновенной точностью указать где, причем именно ЭТОМУ собеседнику. Недаром говорят, что именно Ночной Язык повсеместно лег во времена оны в основу всех систем письменности, причем совершенно независимо... Но пока я еще вовсе не был уверен, что меня видят и что на меня смотрят. Не был я уверен даже в том, что там, в глухой тени, вообще кто-то есть. Мистика какая-то! И тут совершенно неожиданно, в полутора метрах от меня, но как раз в тот момент, когда я сосредоточился на несколько другой точке, она вывернулась ко мне, на холм, умудрившись не выдать своего приближения ни звуком, ни запахом, ни сколько-нибудь заметным движением. Если бы на ее месте был какой-нибудь удалец, я бы сейчас уже валялся, и добро еще, если просто без сознания. Она стала ко мне в тень: так, она поняла все, что я ей хотел сказать, но ничего этого, - она покрутила головой и, блеснув клыками, от души зевнула издав что-то вроде: "Агх-ах-ах-аа!", - ей вовсе не надо, а во-он по той балочке снизу учуяла она, здоровенного вилорога-одинца, и хочет именно его. А там ей стало скучно, и вообще захотелось промяться вверх по склону. Объясняя все это, она, кроме того виртуозного зевка не издала ни единого звука. Подобно большинству женщин, она вообще похвально-молчалива во время ночной охоты. Без рассуждений, как принцип. Чтобы не терять времени, мы бросились вниз по склону холма со скоростью большей, чем у валунов, катящихся под гору, не чувствуя своего веса, она скользила рядом, как тень, совершенно бесшумно и плавно, так, что это даже пугало (наверное - пугало это только то, что было привнесенным компонентом), но при этом продолжала свои пояснения: на этот раз, в отличие от того, как это делается обычно, нападет на зверя она... И погонит тоже она, а он будет ждать во-он там, за отрожком... И высовываться не будет, а то она его... Так будет лучше, потому что от нее уже пахнет. Ритуально мы обнюхались, хотя в этом сегодня не было особенной нужды, но все было в порядке: время, ночной воздух и холодная вода Уувуу, через которую мы переплыли по пути сюда, почти полностью стерли запахи дыма, жилья и фабричной одежды. Потом она с неуловимой глазом быстротой повернулась и вдоль кромки холма скользнула в ночную степь. Я стал на четвереньки так, чтобы плотно прижать к твердой почве голени и предплечья, приняв позу "четыре нити", чтобы приблизительно с равным успехом видеть, слышать, чуять и ощущать сотрясение почвы. То, что называется "ни туда, ни сюда". Замер так, чтобы даже дышать самыми верхушками легких, так, чтобы подпружинивать, компенсировать даже удары сердца. Сейчас Лабби светила мне в спину, и это было хорошо.

Вот, по жесткой земле, оставляя ощущение сдвоенных, донеслись хлесткие щелчки, которые стали более глухими, но и более громкими, переходя в обычный топот. Почти с самого начала показалось мне, что зверь бежит не вполне на меня, и тогда я медленно-медленно поднял голову, чтобы принюхаться "полуторным" чутьем. Да, он несся на меня, но не так, чтобы вполне подходяще, он несся, как обвал, все укорачивая и учащая скачки, ветерок как раз пахнул с той стороны, и донес запах погони. Остро несло потом смертного ужаса, и я очень понимал зверя, ему было кого и чего бояться, он летел, окрыленный этим ужасом, и только поэтому еще бежал, как в давние-давние времена бежал я, и ужас холодным стальным ветром подгонял меня. Еще - пахло кровью, и когда до меня донесся этот запах, я вообразил себе все происшедшее с такими подробностями, словно видел своими глазами. Вот зар-раза! Вместо того, чтобы гнать, как договаривались, она бросилась на вилорога в одиночку, когда тот спокойно лежал, сытый, свежий и отдохнувший... То есть поступила самым что ни на есть опасным образом, вопреки всем канонам и обычаям и... Да, точно, мне не показалось и вилорог действительно хромал. Теперь я слышал шум погони ушами и совершенно отчетливо а потому начал медленно-медленно подбирать ноги под живот. И тут я увидел его. Он летел тяжеловесным, укороченным галопом, сильно взбрасывая зад, Лабби била ему в глаза, а сам он весь светился тяжелым ртутным блеском. Когда он подбежал поближе, стала видна огромная рваная рана до самой кости на его правом плече. Тогда я толкнулся правой ногой и, сорвавшись с места, понесся изо всех сил к тому месту, где загнанный, ничего перед собой не видящий зверь окажется спустя... Необходимый промежуток времени. Прыгнув, я глубоко воткнул когти в противоположную сторону его толстой шеи и свесился, уваливая его голову на один бок, так, что он глухо захрапел и закружился на одном месте, пытаясь вздеть меня в воздух резким взмахом головы. Я позволил ему это и на миг улегся вдоль его хребта и ударил зверя клыками за ухом - на удачу. Кровь ударила мне в рот обильной струей, но все-таки не так сильно, чтобы можно было с рычанием отпрыгнуть в сторону, и с наслаждением крутиться неподалеку, и легко уходить от неуклюжих и все более медленных рывков обреченного животного, ожидая, когда он повалится от потери крови и помрачения. В этом было бы уже другое, совсем-совсем отличное от упоения схватки, холодноватое и умственное наслаждение игры и наблюдения. Но этого не было. Скотина, весящая раз в пятнадцать больше меня, с такими ранами может бежать еще очень долго. Тут главная опасность в том, что подранка запросто может перехватить какая-нибудь другая партия, и будет тогда вполне в своем праве и от всякого греха свободна, а потому я начал кружить его на одном месте, заходя каждый раз - с новой стороны, но я уже выпил Красного Молока из его жил, и тут, помимо расчета, присутствовал уже и азарт кровавого хмеля. Клыки прямо-таки зудели от желания вонзиться в живую, всех соков исполненную плоть. И тут со стороны вовсе для меня неожиданной возникла черная, чуть ли не струящаяся в серебристо-лиловом свете Тень, и зверь на миг замер. Кровь лилась по его плечам и расслаивалась на влагу, текущую вниз, волну восхитительного запаха, расходящегося в разные стороны, и слои ртутного блеска, поднимающиеся кверху, медленно расплываясь и угасая. На непроглядно-черном фоне ее масти даже при самом ровном и ярком дневном свете разглядеть можно было разве что едва заметный узор, как от неровностей бархатистой ткани, на которую луч света падает сбоку, а ночью - это и вообще было пугающее Ничто, женский силуэт, вырезанный в теле мира, кусок бездны, в которой горели два желто-оранжевых глаза. К этому она еще имела привычку хранить на ночной охоте полное безмолвие, которое, право же, пугало больше самых душераздирающих воплей. Но это, скорее всего, на взгляд меня-постороннего, потому что по сути дела это было правильно, - как крайний и наиболее последовательный вариант женского поведения. Возникнув откуда-то сбоку, она молча, без всяких задержек вонзила вторые когти обеих рук зверю глубоко в глаза, и он издал какой-то утробный вздох, тяжело поворачиваясь на одном месте. Я, воспользовавшись моментом, снова ударил его клыками в шею, в то место, где пульсировала большая жила, и на этот раз не промахнулся. Кровь ударила фонтаном, заливая мне глаза, но я уже откатывался в сторону, не в силах удержаться от победного рыка. Скоро вилорог рухнул на землю, сотрясаясь в редких, тяжелых конвульсиях, и тогда она подобралась поближе, чтобы припасть к ране, из которой, хоть и слабеющей струей, но еще толчками вытекала кровь. Потом зверь замер окончательно, и она улеглась головой к нему, тихо урча и только изредка касаясь раны языком, а глаза ее, и без того на редкость яркие, сейчас прямо-таки горели в ночи. Мудрецы утверждают, что в былые времена власть женщин, которая и сейчас достаточно велика, была вообще безраздельной, и глядя сейчас на нее, с каждым часом любимую и волнующую все больше, я понимал это очень хорошо: вот я тяжелее ее на треть, сильнее чуть ли не вдвое, а какой я, к Голым Челюстям, охотник по сравнению с ней? Это даже не смешно. В позапрошлом году, летом, когда она охотилась далеко на Юге, в звенящих от комаров, заросших тростником, залитых мелкой водой плавнях дельты великой реки Илихлих, на нее напал тигр. Я утверждаю, что был он либо слишком уж зол, либо на редкость глуп, либо, по крайней мере, очень уж молод: от неожиданности она обозлилась и гнала полосатого дурака мили две через камыши и протоки, и его счастье, что в той же партии было человек пять Ревнителей, которые успели-таки вступиться за бедное животное. Те же мудрецы говорят, что только потом, когда все большую роль стала играть работа, все более сложная, все более тяжелая и систематичная, мужчины приобрели хоть какое-то значение. Очень даже может быть. Но ей все-таки пришлось выйти из своего упоенного состояния, поскольку нам предстояло еще одно неотложное дело. Само собой, она была весьма недовольна, подымаясь со мной на ближайший холм: теперь, когда дело было сделано, надлежало заявить свои права, и хрен бы мне кто поверил во все привходящие обстоятельства, если бы она не приняла участия. Я, чувствуя ее недовольство, держался с подветренной стороны и чуть позади, чтобы не было лишнего соблазна сорвать мимолетное неудовольствие на мне, но когда мы поднялись на вершину, она тихонько приблизилась и размашисто, со стороны - на сторону, раза три лизнула меня в рот и щеки, показывая, что не сердится и даже немного извиняется за сварливость. "А-а-а-ах!"- полным голосом, во Втором Мужском регистре начал я, чтобы привлечь внимание всех, кто способен слышать, а потом увлекся и раскатил конец фразы, опустив лицо к земле, - грешен, люблю петь. И она вступила удивительно вовремя, исподволь примешав к раскату длинную, невероятно ровную, высокую ноту несравненной чистоты. Она возникла из небытия, возросла до максимума, и так повисла над степью, словно луч, прорезающий темноту и окруженный дрожащей короной моего всепроникающего, сотрясающего сухую землю ворчания. Постепенно, в полном согласии замолкли, чтобы всем, кто слышит, да хватило бы времени прислушаться. Снова подняли голоса, на этот раз держа одну ноту, и завили два согласных перелива, две вовсе не мешающих друг другу партии. Желтый Колос, из Клана Пяти Кратеров, масть "звезды и кольца"... Пламя, горожанка, из Семьи Белого Круга, муаровая... Охотясь только вдвоем, добыли вилорога-самца, который теперь лежит... Сто двадцать-семдесят-тридцать три Севера и... Девятьсот пятьдесят-двенадцать-пятдесят восемь Восхода... Собственная партия приглашается на ночную трапезу с тем... Чтобы утром без всяких споров удалиться... Остальных предупреждаем, - тут она подпустила в голос "сверло", мастерски сжимая горло, страшно красиво, но с явной издевкой, - что завтра, и еще день после и еще... В круге на пятнадцать делений вокруг добычи... Говорящие это собираются заключить брак... Поэтому попавшихся просят не сетовать... Те, кто слышал это, пусть передадут всем, кого встретят сю ночь и в день после. Нет, что ни говори, а достойна сожаления участь тех, кто, сообщая, ни к чему не способен помимо, кто не может превратить этого необходимого ночного дела в такую вот песню. Я - могу, но и мне редко приходилось петь с таким понимающим, богато одаренным и вдохновенным партнером, как эта женщина. Оценили это и те, кто отправился на охоту вместе с нами, и после надлежащей паузы, обдумав, ответили нам роскошным многоголосым хором. Особенно подкупало то, что они, похоже, заткнули глотку Треснувшему Ясеню (из Узких Колец) и Ледяной Струе из семьи переселенцев, поскольку они поют так, что лучше бы они вовсе никогда не пели, а по этой причине, как положено, петь любят ужасно. Но на этот раз, похоже, кому-то, да будут благословенны дети его а охота всегда удачна, удалось их убедить, что для ДАННОГО КОНКРЕНОГО СЛУЧАЯ голоса их не очень подходят.

За нас были страшно рады, и не врали при этом, обещали быть вскорости, и все это отдавало добродушным юмором, вообще характерным для белой зависти хороших людей. А потом была ночь, и бесшумные тени с горящими глазами во тьме. Тяжелый брус Малого Огня принес с собой Терпеливо Стерегущий из Клана Трех Скал, почти молочный, с едва заметными при свете черными прожилками, масти "мрамор", по которой почти безошибочно можно узнать северянина, охотника на морских коров и ластоногих. Здесь он находился на практике, после окончания Высших Ветеринарных Курсов, - это официально, а вообще это был классический пример молчаливого искателя впечатлений, человека, обуреваемого жаждой все увидеть, поохотиться на разную добычу и в очень-очень разных условиях, подвиться с женщинами, по возможности, всех мастей. Он и запалил брус с конца, который побагровел, заалел и налился бело-розовым накалом. Охотник не будет пользоваться открытым огнем, если к этому есть хоть малейшая возможность: мало того, что сам провоняешь дымом, так еще и надолго, накрепко сам потеряешь чутье по меньшей мере наполовину. Жар и сам по себе изменяет запахи не хуже иной грозы, но уж с этим так или иначе приходится мириться... Собравшиеся с шутками-прибаутками расчетливо разодрали шкуру вилорога, отхватывая куски парного мяса, напились крови, пока не свернулась окончательно, и постепенно охмелели. Женщины завели на три голоса песню без слов, а остальные начали нарочито-медленный, молчаливый хоровод, ритмично ударяя ногами о твердую почву, раскачиваясь и хлопая в ладоши. Постепенно возбуждение наше усиливалось, и по мере этого нарастал и темп древнего танца, все ярче горели глаза с узкими вертикальными щелями зрачков, и наступил миг, когда запели, взяв одну пронзительную ноту, уже все собравшиеся и с этого мгновения пир разгорелся уже по-настоящему, как положено, а она подошла ко мне, с деланной скромностью зевнула и повела прочь, вдоль по руслу пересохшего ручья, и потом через ложбину, и на гладкий каменный берег, где в десяти шагах чудно, как кит на экскурсии, возвышался наш дом, а чуть дальше, сливаясь с серым, пасмурным небом, расстилался Океан.

Третье включение. Народ

Под вечер жар немного спал, но нельзя сказать, чтобы стало прохладно. Горы поодаль стали уже совсем синими, ясно синело и быстро меркнущее небо, а не редких, рваных облаках тревожным, красным огнем догорал закат, обещая назавтра ветреную погоду. Он уже и сейчас тянул откуда-то, этот упрямый холодный ветерок, трепал полупрозрачное от жара пламя приземистого, почти бездымного костра. Поодаль стояло несколько четырех местных палаток, а людей - у костра и на всей территории лагеря вообще было всего пятеро. Один из мужчин, тяжелый, темноликий и бородатый, сидя на корточках тихонько перебирал гитарные струны, а трое других просто молча глядели на огонь. Молчала и единственная в компании женщина, что сидела на каком-то ватнике, вытянув ноги строго вперед, словно кочевник, так что понимающим людям даже смотреть на это было жутковато. Костер, таким образом, хорошо освещал безупречно-чистое, без единой даже складочки обтягивающее ноги трико, новенькие, белые, идеально-чистые кроссовки "Пума" и выглядывающие из них белоснежные, - не от мира сего, - грубошерстяные носки с аккуратнейшими отворотами. Один из мужчин пошевелился:

– Чер-рте что! До сих пор никого... Может, - заблудились?

Его сосед только неопределенно пожал плечами.

– Да нет, в самом деле! Кстати, - это ведь ваша идиотская затея, чтобы непременно встретиться в этой дыре... Ну точно ведь не найдут!

– Вам легко говорить... Куда захотели, туда и выехали, когда захотели, тогда и выехали... А нам каково? По-моему, - так самое подходящее место: с одной стороны - центр туризма, с другой - можно спокойно поговорить без боязни, что нам помешают. А кроме того, я вообще не понимаю, к чему вся эта паника? До истечения контрольного времени, если не ошибаюсь, еще далеко...