– А-а-а-а-а... Ве-е-етер! Кус-сяется-а! А-а-а-а...

– Нет, ты замолчишь или нет?! Замолчиш-шь или нет?!

Она раздраженно рвет ребенка за руку, потому что не то, чтобы опаздывает, но спешить все равно надо, всегда и всюду надо спешить, потому что проходная, а ребенок не идет, отстает, виснет на руке, поминутно падает. А когда он падает в очередной раз, она не выдерживает:

– Тебя ш-што, - злобно шипит она, - ноги не держат? Все дети, как дети, а этот... А ну, - прекрати орать!!! Как ж-же ты м-мне надоел! Замолчи, УБЬЮ!!!

Она лупит ребенка ладонью по чем попадя, и истошный рев переходит в кашель. О господи, только этого не хватало! Ведь только неделю, как с больничного, а кому нужна работница, которая все время бюллетенит? Сама собой вспомнилась толстая ряшка мастера, и как говорил он, брюзгливо оттопырив нижнюю губу:

– Понастрогали детишек, а работать некому... Мне-то что до ваших детей? Болеет - так увольняйся и сиди дома, а деньги государственные не хрен переводить...

А подруги говорят, чтобы поласковее с ним была, и не убудет, ежели и что, он почти что и не годится никуда... Вот другие могут же, а она вон несчастная какая, НЕ МОЖЕТ она так, да еще и муж тут же работает, ежели узнает чего... Она вытирает сынишке сопли, берет его в охапку и спешит дальше уже бегом. Какой-то троллейбус, - может, и ее, - подходит к остановке, и уже видно, а бежать еще далеко. А потом стоять на холоде, придерживая за воротник сынишку, и дергаться: троллейбус - не троллейбус? Соблагоизволил ли, наконец, показать рога из-за серого здания банка, или это только показалось? Тот или не тот? Остановится где положено, или, переполненный, протащится дальше, туда, где его видно, но добежать уже не успеешь. А потом толкаться и трястись, да следить, чтобы не раздушили сына. А потом - бегом на работу. И не видеть дня, потому что темно, когда выходишь, и когда возвращаешься - тоже темно. И с работы бегом в садик, а оттуда - бегом домой, и становиться за плиту, и готовить, и посуду мыть, так каждый день, на всю жизнь, пока не превратишься в изношенную, тупую, никому не нужную человеческую ветошь и самой тоже ничего уже не будет нужно. Она даже прикрыла лицо, чтобы мужчина напротив не заметил бы ничего неположенного, он же тем временем продолжал:

– А как обстоят дела с жильем у простого советского человека, ты знаешь не хуже меня...

Знает она. Кому, как не ей знать-то. И как общежития для семейных получают, а потом перед сукой-комендантом дрожат. И как комнатушки снимают из тридцати рубликов в месяц, с умелой травлей со стороны развлекающейся хозяйки. Потом коммуналка, когда по крайней мере можно дать сдачи, и все время надо тянуться, копить на кооператив, потому что все время как-то так получается, что кто-то там получает жилье вне очереди по всяким разным причинам, а у них с мужем очередь не движется. И - отдельная квартира, с боем, правдами-неправдами, исхитрившись, в сорок пять... Еще как она все это знает, кажется даже, что родилась с этим знанием.

– А кроме всего прочего на тебе женится почти обязательно кто-нибудь из ваших, кто-то рванувший в поисках лучшей доли из райцентра. Народ, надо признать, дьявольски жизнестойкий, но хорошо жить не умеющий, потому что негде было учиться, представления о хорошей жизни нет. Кроме того о мужской доблести представления у них довольно дикие, они считают, что настоящий мужик должен жену материть, третировать, заставлять делать всю работу по дому, и, - верх шика, время от времени все-таки лупить ее по физиономии. Не буду говорить, сколько среди них пьющих, и это не их вина, потому как - А ЧТО ИМ ЕЩЕ ДЕЛАТЬ?

Она по-прежнему не смотрела не собеседника, спрятав горящее лицо в руки, опертые на стол. Лютая, безнадежная тоска пробивалась даже сквозь привычное бездумье.

– Ну и что? Хоть час - да мой! Чего расскулился-то?! Че тоску нагоняешь?! Гос-споди, - да чего ж тебе от меня нужно-то?

– Да немногого. Чтобы ты бросила все к чертовой матери, и шла к нам.

– К кому это - к нам? Для чего это? Это мы знаем, проходили, не раз.

– А ты что - принципиальная противница? Но дело даже и не в этом, ты нужна для жизни и для всего, что жизнь включает. Я имею ввиду - хорошая жизнь.

– Уж не замуж ли, - она злобно хихикнула, - ты мне за себя предлагаешь? Вот счастье-то!

– Пока, наверное, нет. Это ты уж сама. Ежели кто понравится. Я тебе предлагаю другое: жизнь без очередей, без тесноты, без мелочной злобы и без скуки. Ты не будешь всю жизнь ходить к восьми, зимой и летом, на клятую службу, каждый день без конца. Всего этого в твоей жизни не будет, зато всего остального будет весьма и весьма прилично. В том числе, если захочешь, мужчину. Или мужчин.

– Да кто вы?

– Люди, решившие, что остальные живут плохо от глупости, и решившие играть по своим правилам. А ты будешь, - он начал загибать пальцы, - работать - интересно, когда выберешь, научишься и захочешь. Рисковать - со всеми вместе, когда будет опасно. Любить, потому что БУДЕТ кого, и рожать детей, потому что будет от кого... Обживать землю, совсем новую и пустую, когда мы ее найдем. И ты никогда не пожалеешь, если сейчас попросту кивнешь головой.

– И?

– И мы сразу же отправимся в путь.

– Страшно мне как-то...

– Мы говорили с тобой. Скажи-ка мне, правильно ли я показал тебе твое будущее? Не худший вариант, потому что может быть в тысячу раз хуже и очень скоро...

– Правильно.

– Тогда ты согласишься, что как бы я тебя не обманывал, потеряешь ты уж очень немного. Боишься попасть к развратникам? Можешь не отвечать... А потом вспомни, чего ты в этом плане не пробовала со своим сукиным котом?

– А почему ты подошел именно ко мне?

– Потому что я умею выбирать, и мне это доверяют. Пойдем! В головокружительную жизнь или в ослепительную смерть, когда от напряженной борьбы не замечаешь, как умер.