и черным бесам стало пищей.

Он на две части тело преломил,

послав лицо в стремительном поклоне

на землю, и сырую землю пил,

и бил ее руками что есть сил,

и вот она под ним забилась в стоне,

и медленно припадок проходил.

И он взлетел, как будто крыльям птицы

велело исступление раскрыться,

ему внушая: птицей в небе станешь.

В худые руки взяв себя всего,

марионеткой тощей он забился

и думал, что с землею распростился,

и сильные крыла несут его,

и мир, как шар, в сторонку откатился...

И вдруг, не понимая ничего,

в зеленом океане очутился

на самом дне страданья своего.

И вот поплыл, и юркой рыбой стал,

и видел: постепенно под водой

медузы налипают на коралл,

и деве моря косу расчесал,

струясь, поток, как гребень золотой.

И на берег он вышел лишь для той,

что умерла в девичестве. Она

иначе бы вошла совсем одна

в чертоги рая, и совсем чужая.

Он закружился в пляске, провожая,

и тотчас, этой пляске подражая,

вокруг него пустились руки в пляс.

Но вдруг остановился он, заметя,

что здесь в игру вступило нечто третье,

не верящее пляске напоказ.

И понял он: теперь черед молиться.

Приблизившийся ведом ясновидцу,

венец великий, он прощает нас;

мы жнем его, как спелую пшеницу,

как руки, мы протягиваем лица,

когда к нему подходим вереницей,

мы - ноты в песне, слышимой для глаз.

И, потрясенный, он отбил поклон.

Но старец встал, как будто кротко дремля,

и не глядел, хоть это был не сон.

Монах с такою силой вжался в землю,

как будто был пожаром опален.

Но равнодушье плавало в глазах.

И, к дереву припав, дурной монах

вокруг ствола, как платье, обернулся.

Но старец хоть не спал, да не проснулся.

Тогда монах занес себя высоко,

как меч над головой заносит враг,

и ранил, ранил, резал как осока,

и рухнул, как подкошенный, в овраг.

Но старец не ответствовал никак.

Тогда монах содрал остатки платья

и пал, как ствол с ободранной корой.

И вот Он: вот! И вот Он, как дитяти,

сказал: Ты знаешь, Кто перед тобой?

Тот знал. И безмятежно, как в объятье,

он скрипкой лег у старца под скулой.

x x x

Нальется барбарис багряным светом,

и астры, старясь, слабо станут в ряд.

Кто на исходе лета не богат,

весь век прождет того, что было летом.

Кто ночью, не забывшись ни на миг,

прислушается к сердцу, где всечасно

то плач, то шепот слышится; то крик,

и тьма теней готовит сон ужасный,

в смятенье понимает: он старик.

Он будет жить, не ведая мечты,

и ложью все покажется ему;

и ты, о Боже. Тяжкий камень Ты,

и тяжким камнем тянешь Ты во тьму.

x x x

Не удивляйся. Мой, мое, моя

они всему на свете говорят.

Так ветер мог бы, рыская в ветвях,

сказать: мой сад.

Они глядят

на вещи и сжимают их в руках,

но те в руках не могут оставаться

и, вспыхнув, ярким пламенем сгорят.

Твердят "мое", как кто-нибудь назвал

"дружищем" князя в споре с мужиками,

отлично зная: князь не услыхал.

Твердят "мое" о городе и храме,

и это слово слаще всех похвал.

Твердят "мое", включают в обиход,

приобретают и суют в карман.

Какой-нибудь безвкусный шарлатан

и солнце так, пожалуй, обзовет.

Твердят они: мой дом, моя жена,

и отповедь как будто не слышна,

хотя жена, и дом, и все кругом

глухие стены, - можно только лбом,

приблизившись, о стены расшибиться.

Такой удел - найти и ошибиться

ждет только лучших. Ибо остальные

и не желают замечать стальные

преграды меж вещами и собой,

таящиеся в малости любой,

и нищеты своей не замечают,

хоть женщиной они не обладают

в такой же точно мере, как цветком.