x x x

Там люди, расцветая бледным цветом,

дивятся при смерти, как мир тяжел.

Порода их нежна по всем приметам,

но каждый в темноте перед рассветом

улыбку там бы судорогой счел.

Вещами закабалены давно,

они забыли все свои надежды,

и на глазах ветшают их одежды,

рукам их рано блекнуть суждено.

Толпа теснит и травит их упорно,

пощады слабым не дождаться там,

и только псы бездомные покорно

идут порой за ними по пятам.

Их плоть со всеми пытками знакома,

клянет их то и дело бой часов;

в привычном страхе ждут они приема,

слоняясь у больничных корпусов.

Там смерть. Не та, что ласкою влюбленной

чарует в детстве всех за годом год,

чужая, маленькая смерть их ждет,

а собственная - кислой и зеленой

останется, как недозрелый плод.

x x x

Господь! Всем смерть свою предуготовь,

чтобы в нее впадало естество,

чтоб смысл в ней был, чтоб в ней была любовь.

x x x

Мы только лепестки, мы кожура.

Созреть великой смерти в нас пора.

Смерть - плод и средоточие всего.

Во имя смерти девушка растет,

как дерево из лютни, стройным станом,

и жаждет юноша ее тенет,

и к женщинам подростки в страхе странном

льнут, им одним вверяя смутный гнет.

Во имя смерти вечное в желанном

исчезнувшем порою видел тот,

кто мир творил в порыве неустанном

вокруг плода, кто в сумраке туманном

застынув, таял, как весенний лед,

кто не жалел себя, свой плод питая,

душой и мозгом в чаянье страды,

но ангелы Твои, как птичья стая,

слетевшись, видят: зелены плоды.

x x x

Мы, Господи, бездарнее животных,

встречающих вслепую смертный час;

смерть - неприкосновенный наш запас.

Пошли того, кто нас в шпалерах плотных

сумеет подвязать в последний раз,

чтобы до срока май настал для нас.

Не потому ли смерть нам тяжела,

что смерть не _наша_? К нам она пришла

и не живых находит, - омертвелых,

и должен вихрь срывать нас, недозрелых.

Мы как деревья, Господи, в саду.

От сладкой ноши мы стареем, зная,

что мы не доживем до урожая,

что мы бесплодны, как жена дурная,

подверженная Твоему суду.

А, может быть, гордыня движет мной?

Деревья лучше? Может быть, с женой

распутной мы гораздо больше схожи?

Мы наносили вечности урон,

и ныне на родильном нашем ложе

смерть - выкидыш из наших жалких лон,

как скрюченный уродец-эмбрион,

зачатки глаз ладошками закрывший,

свой ужас, ужасаясь, предваривший,

еще не пережитое мученье,

на лобике написанный фантазм,

но кесарево нам грозит сеченье,

и затяжной, невыносимый спазм.

x x x

Господь! сосредоточь дары земли,

великого величьем надели;

воздвигни срам его в лесу волос,

плоть укрепив таинственным оплотом,

где счету нет прельстительным щедротам,

чтобы, взыграв наперекор воротам,

несметным войском семя прорвалось.

Дай чреву Ты зачать с ночною тенью,

как не был никогда никто зачат;

дай восторжествовать во тьме цветенью,

и ветру, и предмету, и растенью,

дай ночи пахнуть больше, чем сиренью,

ликуя, как Иосафат.

Пусть человек сподобится плода,

свои одежды расставляя шире,

в пространстве одинокий, как звезда,

когда лицо меняется, когда

ни одного не встретишь взгляда в мире.

Питай Ты человека чистой снедью,

росою, от которой жизнь целей,

верна благочестивому наследью

и теплому дыханию полей.

Дай человеку детство вспомнить вдруг,

и чаянья, и смутные гаданья,

с которых начинаются преданья,

туманный образующие круг.

Потом позволь с Твоим расстаться кладом,

и смерть родить, владычицу, на свет,

и все еще шуметь пустынным садом

средь наступающих примет.

x x x

Пусть нас Твое величье поражает,