Никто не знал, не умер ли сосед,

молитву совершая.

Иногда

все вместе собирались в круглой зале,

где тусклые светильники мерцали,

пред алтарем, в мучительной печали,

как в ожиданье Страшного Суда;

лишь бороды струились и шуршали.

Жизнь на тысячелетья счет вела,

окутав ночь и свет одною тьмою.

Захваченные черною волною,

вернулись в лоно матери тела.

Зародыши в пещерах без числа

раздувшихся голов поднять не смели,

сидели скрючась, сутками не ели,

как будто их питала эта мгла.

Паломники приходят в наши дни

припасть к пещерам этим жадным взглядом:

три долгих века здесь лежат они,

а их тела не тронуты распадом.

Как ржавый свет, сияет впереди

сплошная тьма - и видишь очертанья

безжизненных фигур под грубой тканью,

и руки мертвых - как велит Писанье

покоятся, как горы, на груди.

Великий полководец воспаренья,

зачем Ты останавливаешь тленье?

Быть может, Ты забыл их, потому

что сами опустились в эту тьму?

Неужто так и надо: в укоризне

от жизни отказаться, умереть,

и только трупам в их великой жизни

смерть времени дано преодолеть?

Зачем их не отдашь небытию?

И кто они?
– Нетленные сосуды,

отставленные в сторону, покуда

в них кровь не пожелаешь влить Свою?

x x x

Ты - будущее, Ты - живая твердь,

над вечностью возникший небосклон.

Ты - петушиный крик в ночи времен,

Ты - мать, Ты - чужестранец, Ты - закон,

зарница, и заутреня, и смерть.

Ты - превращений тайная стезя,

идущая высоко над судьбой;

дремучий лес, мы встали пред Тобой,

ни с чем другим сравнить Тебя нельзя.

Ты - внутренняя истина, Ты - суть,

оставшаяся в тайне, в глубине:

землей Тебя считают на челне,

но с берега Ты - челн, плывущий в путь.

x x x

Ты на крови, обитель, вырастала.

Ты тридцать два собора насчитала

и пятьдесят из нежного опала

и янтаря воздвигнутых церквей.

За монастырскою оградой

любая вещь звенит руладой

и плачет песнею Твоей.

Монашки, черные сестрицы,

живут в строениях таких.

Одна идет к ручью напиться,

мелькнет другая, словно птица,

а третья может заблудиться

в аллеях, темных и глухих.

Но прочих не видал никто.

Они не выйдут за ворота,

как перепуганные ноты,

таясь у скрипки на груди...

И где-то там, неподалеку

от церкви и монастыря,

лежат могилы, одиноко

о нашем мире говоря,

достигшем роковой черты,

монастырями не спасенном,

с поддельным блеском, ложным звоном,

о мире, полном суеты.

Он кончился - явился Ты.

Мечты о нем струятся светом,

не тронув времени ничуть.

Тебе, закату и поэтам

дано постигнуть за предметом

вещей таинственную суть.

x x x

Состарилась земная знать:

цари живут в глухой опале,

царевичи поумирали,

царевны бледные едва ли

короны смогут удержать.

И чернь, взошедшая на трон,

чеканит деньги из корон,

станки скрежещущие точит

и золото на службу прочит,

но счастье с ними быть не хочет.

Металл томится. Жизни мелкой

монеты учат и пружины

но этого металлу мало.

Оставит кассы и поделки,

вернется в темные глубины

горы, раскрывшейся сначала

и затворившейся за ним.

x x x

Все возвеличится и вознесется:

земля задышит и вода польется,

поднимутся леса и рухнут стены,

и в том краю счастливом приживется

народ, работающий неизменно.

Не станет церкви, Бога заковавшей

и горестно над Ним запричитавшей,

как над подбитым зверем слезы льют,

гостеприимно распахнутся двери,

забудутся ничтожные потери,

и жертвы безграничные грядут.

Потусторонней жизни ждать не будут,

всему на свете мерой станет труд,