что мы с Тобой срослись - как ветвь и ствол.

Люблю Тебя. Хочу служить Тебе.

Отцов не любят. Сын всегда суров,

когда, как Ты, покинув отчий кров,

от старца твердой поступью уйдет.

Напутствие отцовское кладет

Он в книгу, не раскрыв ее в пути.

Спешит уйти, водой спешит излиться

из сердца, где тоска по нем теснится.

Отец - в минувшем, он уже не здесь,

он весь ушел в былые времена:

смешные жесты, старческая спесь,

трясущиеся руки, седина...

И будь он хоть героем в давний год,

он только лист, и ветвь его стряхнет.

x x x

Его забота - хуже страшных снов,

и нежный голос - камня тяжелей.

Как можем мы постигнуть смысл речей,

не разбирая половины слов?

Великий театр наполовину пуст;

меж Ним и нами шум провел черту:

мы видим только очерк Божьих уст,

слова и слоги тают на лету.

Его найти не можем мы нигде,

хотя любовь, как слезы, бьет из глаз;

и только смерть приняв на той звезде,

где жили мы, - откроем: жил средь нас.

Ты Отче наш. Но разве должен так

я обратиться?

То означало б - отступиться.

Ты Сын мой. Страшно ошибиться,

но Сына я признаю в тот же миг:

пусть постарел Он, пусть седой старик.

x x x

Глаза мне выжги - я Тебя узрю.

Расплющь мне уши - я Тебя услышу.

Без ног пойду к небесному царю.

Лишившись рта, взывать не стану тише.

Сломай мне руки - обовью

восторгом сердца, как руками,

а сердце Ты мое останови

забьется мозг, и если бросишь пламя

мне в мозг - я понесу Тебя в крови.

x x x

Моя душа теперь - Твоя жена.

В чужом краю живет она, как Руфь,

и целый день Твои колосья жнет

служанка, и служанкам придана.

Но к ночи наряжается она,

и вот, когда наступит тишина,

умыта, хороша, умащена

(уснули все), - она к Тебе придет.

И если ночью Ты проснешься вдруг

и спросишь: Кто?
– В ответ: служанка Руфь.

Покрой крылом свою служанку Руфь.

Твоя по праву...

И спит моя душа не у подруг

у ног Твоих, теплом Твоим пьяна.

Она как Руфь. Она Твоя жена.

x x x

Твое по праву.

Сыновья приходят,

ведь отцы уходят,

и, сын, цветешь

твое по праву:

x x x

И Ты возьмешь

цветущий сад былого и красу

распавшихся небес.

Росу из тысяч суток,

посланье света - сплошь из милых шуток.

весенний караван веселых уток

и лето на поляне и в лесу.

Возьмешь Ты осень, пышною завесой

лежащую на памяти поэта,

и зиму, выходящую из леса

сироткою задолго до рассвета.

Венецию возьмешь, Казань и Рим,

собор пизанский сделаешь своим,

Флоренцию, и Лавру, и Сибирь,

и спрятанный под землю монастырь

под Киевом, цветущим и зеленым,

возьмешь Москву с первопрестольным звоном,

и звукам всем - фанфарам, скрипкам, стонам

твоими быть, и песням, устремленным

к тебе, о Боже, вспыхнуть, как алмаз.

Лишь для Тебя поэты каждый час,

перебирая темные виденья,

картины ищут, образы, сравненья,

хоть брызжет одиночество из глаз...

И живописцы на старинный лад

непреходящим мир запечатлят,

который преходящим создал Ты:

все станет вечным. Женские черты

так в Моне Лизе встарь воплощены,

что новый век не ждет иной жены,

единственную - эту - возлюбя.

Творящий дорастает до Тебя:

он хочет вечность. Камню перед Ним

велит быть вечным.
– Значит, быть Твоим!

Идут к Тебе - пускай путем кружным

и любящие. Вечность им не в пору,

но поцелуи разомкнут затворы

безликих уст, не ведавших улыбки...

Они прославят страсть - и без ошибки

страданье распознают: сколько муки

в счастливом смехе, словно в час разлуки

тоска, очнувшись, простирает руки

и плачет, плачет на чужой груди...

Они умрут, испив свою отраву,