И Бог велит мне верить, ибо:

"Я - царь времен. И я - ничей.

Свидетель твой, я нем, как рыба,

друг одиночеств и вещей.

Я - око, бровь, дуга изгиба..."

И сквозь меня глядит он, либо

из ночи в ночь - в ночи ночей.

x x x

Так, не один из богословов

во тьму имен был погружен.

Ты - пробужденье юных жен,

Ты - битва, серебро покровов,

где юношества цвет сражен.

В Твоих аркадах, галереях

певцы сходились всех, земель,

и пировали в эмпиреях

искусство, чувство, боль и хмель.

Ты - час заката, свет вечерний,

что всех поэтов примирит;

на их устах Ты - беспримерней:

шагнув к звезде сквозь морок терний,

Тебе поэт свой блеск дарит.

Тебя несут псалтирионы

на крыльях сущей немоты.

И древний вихрь, во тьму влюбленный,

любой тоске овеществленной

придаст величия черты.

x x x

Пиитами рассыпан тут

(как вихрь прошел по ним, заикам!),

Ты будешь собран мной - в великом

волненьи Ты возьмешь сосуд.

Я шел сквозь тот порыв высокий,

что гнал Ты, сам же бывши им.

Все, что найду, отдам в свой срок, и

скажу: слепому, Сильноокий,

Ты в виде кружки нужен, в склоке

припрятал сброд Тебя, храним

Тобой, Ты смыслом был в уроке

для мальчика, и им одним.

Гляди, как я неутомим.

Я - пастырь форм, и наудачу

иду, незрим, рукам вослед

(уйми свидетелей побед,

чужие взгляды - время трачу!).

Тебя свершить - решить задачу:

чтоб Ты меня свершил в ответ.

x x x

Солнце в соборе - так горят

нечасто духом старцы, жены,

когда, одним лучом зажженный,

расправив крылья, отраженный,

играет свет у Царских Врат.

Полуколонн тенистый бор,

где не стена - стоят иконы:

в молчанье серебра вкрапленный,

вступает самоцветов хор,

и вдруг, огнем обдав короны,

молчит чудней, чем до сих пор.

И - Северная ночь - бледна,

лучистый пряча лик,

голубоокая Жена:

Роса, Привратница, она

Рассвет Твой и Твоя Весна,

Невянущий Цветник.

И Сына в куполе чертог,

восполнивший объем.

Благоволишь ли Трону, Бог?

мой трепет бьется в нем.

x x x

Паломник, я сюда вступал...

сколь мукой сведено

чело, где Твой горит опал.

Зажги Семь Свеч, и все равно,

куда бы свет их ни попал,

темнее Лик, слился овал

в родимое пятно.

Я с нищими был - нищ и наг,

темно дрожали рты,

от их поклонов шел сквозняк,

о, этот ветер - Ты.

Как бородатый Иоаким,

был ветх мужик и тих,

и мгла повелевала им,

и теми, кто стоял за ним,

Ты стал так трогательно зрим,

без слов явившийся засим,

во всех: и в нем, и в них.

И век их - в них и в нем,

где нет Тебе забвенья ввек:

то вверх, не подымая век,

швырнут Тебя, и время - в бег,

то вновь о землю лбом.

x x x

Виноградник оградив Твой, Боже,

не сомкнув на час очей,

я - сторожка, но и сторож тоже,

ночь я, Господи, Твоих ночей.

Ива, нива, старый сад обильный,

пусть весну им не затмить трудом,

и смоковница, гранит могильный

отверзающа плодом:

веют ветви ароматом блага.

Но не скажешь: сторож, отзовись!

Мимо губ, непогубимой влагой,

глубь Твоя бежит по жилам ввысь.

x x x

С каждым Бог говорит, прежде чем сотворит,

а из тьмы выводя, где-то рядом молчит.

Но эти слова, прежде слова "будь!",

эти ненастные смыслы - суть:

"Выйдя из замысла, ты ступай

до пределов стремленья, тоски за край:

одеянье мне дай!

Пламенем стой за вещами, сгорай,

чтобы ширилась тень всякой сущности: знай

я в тени их, незрим, обнаружусь...

Все случится с тобой: совершенство и ужас.

Нужно только идти: а чувства - все тут они.

Помни: со мною не разлучайся.