Кузьме Васильевичу Смирнягину исполнилось всего пятьдесят с хвостиком. Он и выглядел на свои пятьдесят: лысина на полчерепа, бородка, усы, взгляд исподлобья, добрая улыбка. А известен стал почти всей России тем, что получил медаль «За подвижничество» от Фонда имени Лихачёва, хотя никакой известности не добивался. Работал лесником в Ярославском лесничестве, жил в деревне Учма, создавал всю жизнь хранилище Руси Изначальной, Руси святых и праведников, крепких крестьянских хозяйств и дворянских усадеб. Восстановил историю села, восходящую к тысяча четырёхсотому году, когда на берегу речки Учма была создана Учемская обитель, а потом монастырская слобода.

– В нынешние времена от холма, где стоял монастырь, – продолжал рассказывать Кузьма Васильевич, – только островок остался, остальное ещё в тридцатые годы с землёй сровняли. Мы там с музейщиками из Мышкина крест семиметровый поставили. А потом часовню срубили.

Стас кивнул, принимая сказанное не за похвальбу, а за истинно исполненную надобность. Кузьма Васильевич со товарищи были верующими людьми, но больше верили в человека, в душу его, и ничего не жалели.

А ведь тому же Смирнягину досталось в жизни, в том числе от местных чиновников, всеми силами препятствовавших созданию музея, а потом уволивших лесника из хозяйства по причине «необходимого сокращения штатов».

Не остановило это мужика. Перевёз он к себе во двор старый амбар, добавил к нему житницу с шатровой крышей, ещё один амбар – поменьше. Так и возник музей, экспонаты которого Кузьма Васильевич собирал по всей губернии: иконы, литографии и старые фотографии монастырей и усадеб, полотенца старинные, деревянные бочонки, жернова, прясла, даже рыбацкие сети.

Стас ходил по тёмному залу, провожаемый хозяином, рассматривал жернова, плуги, хомуты, старые платья, решётки, но лишь обойдя музей, проникся его историей и с уважением посмотрел на собирателя, человека увлекающегося и бескорыстного, как и все русские люди.

– А как без памяти жить? – развёл руками Смирнягин, по-своему истолковав его взгляд. – Мы и так уже почти всё утеряли. Самые основы крестьянского уклада позабыли. Настоящих-то крестьян на Руси и не осталось поди. Всё разрушено, быт разрушен, история загублена ложью да наветами. Кому-то ить надо заниматься восстановлением справедливости?

– Надо, – согласился Стас.

Он попал в усадьбу Смирнягина случайно, словно кто продиктовал адрес тхабс-выхода. И хозяин, приняв гостя, даже не спросил, кто он и откуда. Пришёл? Ну и хорошо. Отдохнуть надо? Отдохни, мил человек, а я пока обед сварганю. Ты же пока в баньку сходи…

Так Стас и остался у Кузьмы Васильевича, доморощенного философа и завзятого читателя, каждый месяц устраивающего рейды по книжным магазинам Ярославля и Москвы. Недавно бывший лесник женился, но жена в данный момент отсутствовала – гостила у родичей под Ярославлем, и мужчины были предоставлены сами себе. Кузьма Васильевич философствовал, сидя у костра, Стас слушал. И было ему так хорошо, как никогда раньше.

Костёр постреливал угольками, загадочно плясали языки пламени, в небо улетали искры, присоединяясь к звёздам, из леса доносились соловьиные голоса…

И лишь иногда в сознание стучались иные воспоминания: бегство от охотников, встречи с комиссарами СТАБСа, знакомство с Дарьей, и Стас ёжился, не желая возвращаться к другому ритму бытия.

– Расхожее мнение – мол, в деревне остались только дураки и алкоголики, – продолжал разглагольствовать Кузьма Васильевич, подбрасывая в костёр сосновые полешки. – А кто поумней, тот в город уехал. Неправда это. Есть, конешное дело, дураки и пьяницы в деревнях, так их и в городе полно. А в деревне как раз нынче работящий народ остался, другому тут делать нечего.

Стас кивал, соглашаясь, слушал, вставляя редкое словцо, а сам думал, что не всё ещё потеряно, есть ещё настоящие люди на свете, думающие не о себе, а своих корнях, о работе (кому-то же надо работать?), о детях, о светлом будущем. Может быть, они и вытащат мир к солнцу, к свету, к справедливому бытию?..

– Да ты, я вижу, осоловел, – наклонился к нему Кузьма Васильевич. – Пойдём-ка в избу, я тебя спать уложу.

Стас виновато улыбнулся, встал.

– Извините, Кузьма Василич, я действительно размяк.

– Оно заметно. Ложись, утро вечера мудренее, все дела завтра решать будешь.

Звёзды над головой перемигнулись, повеял ветерок, но не холодный, заставляющий зябко вздрагивать и оглядываться, а тёплый, летний. По-видимому, тхабс «высадил» его здесь так тихо, неощутимо (не иначе эйконал позаботился), что пеленгаторы равновесников этого момента не засекли.

Хорошо бы и никогда больше не ловили… и чтобы Дарья была рядом…

С этой мыслью Стас уснул.

Ночь прошла спокойно, хотя он иногда просыпался от каких-то звуков и прислушивался к тишине вокруг, предполагая появление охотников, потом снова погружался в сон.