— Так ты не знаешь, где тайник? — спросил император.

Деметрий сглотнул и медленно покачал головой.

— Нет, цезарь. Мне это не известно.

— В таком случае, какой от тебя прок? Искать тайник на дне, не зная точного места, можно до скончания времён. Разумеется, твои слова, если ты не лжёшь, имеют цену. Но я бы не сказал, что она высока. В лучшем случае меч вместо креста.

Траян хотел отдать приказ увести пленного, но тот заторопился.

— Подожди, цезарь! Выслушай! Мне известно, кто хранит эту тайну!

— Кто?

— Бицилис.

— Бицилис? — переспросил Адриан.

— Друг царя, — снова сглотнул Деметрий, — его правая рука. Он руководил всеми работами. Он знает. Больше — никто.

Траян задумался.

— Ты снова предлагаешь мне кота в мешке, фабр. Где сейчас находится Бицилис? Мне что, в поисках одного человека заглянуть под каждый камень в Дакии?

— Он в Сармизегетузе, цезарь.

— И что с того? Город ещё предстоит взять. Как сражаются даки, нам всем хорошо известно. Когда у них ломаются мечи, они дерутся голыми руками и зубами. Военное счастье изменчиво. Кто может гарантировать, что Бицилис попадёт ко мне в руки живым?

— Он сдастся, цезарь. Я знаю, как принудить его к этому.

— Как?

— Я знаю, где сейчас находится жена Бицилиса, Тармисара.

XVIII. Черепаха

— Ах ты тварь… — процедил Дардиолай, — так это всё из-за тебя…

— Что из-за меня? — огрызнулся Деметрий, — она жива, ты это хотел сказать? Её не убили походя, не продали в рабство. Или надеялся, что они там, в горах, пересидят напасть? Ага, жди. Она здесь, и ты её видел. Ведь ты видел?

Дардиолай долго молчал. Потом толкнул механика ногой.

— Дальше.

Тармисара, а также семьи некоторых тарабостов укрывались в горном селении южнее Близнецов. Уйти на север они не успели, — все тропы уже прочёсывались разъездами римлян. С севера подходили легионы Мания Лаберия. Торкват показал эксплораторам Лонгина путь к убежищу.

Оставалось разобраться с ещё одним затруднением — как сообщить Бицилису о пленении его жены.

— Э, гляньте, кто идёт, — побежал шёпот по рядам легионеров.

Вдоль палисада, из-за которого работали баллисты, и онагры Первого легиона шёл начальник фрументариев Тринадцатого.

— Чего это его к нам занесло, а?

— Известно, что — измену вынюхивает.

— Да какая, нахрен, сейчас измена? Тут поднажать немного и всё, конец войне. Где ты тут дурака изменщика найдёшь? Изменщики бывают, когда боги жребий ещё не взвесили. А как всё понятно, чему быть, всякий норовит оказаться на той стороне, чья верх берёт.

— Много ты понимаешь в изменах.

— Да уж побольше твоего.

К болтунам из обслуги машин подошёл центурион.

— Это чего тут раскудахтались? — поинтересовался он, демонстративно похлопывая палкой-витисом по ладони, — кто приказал болтать вместо работы?

Старший команды инстинктивно втянул голову в плечи. Повернулся к подчинённым.

— А ну, навались!

Двое легионеров принялись вращать ворот баллисты. Натужно заскрипели толстые волосяные канаты, изо всех сил сопротивляясь скручиванию. Плечи неохотно пошли назад.

— Ну-ка давай.

— Вот Орково дерьмо, у меня поясница скоро отвалится.

В жёлоб лёг грубо обтёсанный, круглый довольно условно камень.

— Давай-ка чуть опустим, в прошлый раз низковато вышло.

— Ещё-ещё. Хорош!

— Много! Верхом пройдёт.

— В самый раз.

— Бей!

Баллистарий дёрнул рычаг, щёлкнул стопор и плечи камнемёта с резким выдохом распрямились. Глухо хекнули кожаные, набитые шерстью подушки, приняв на себя удар плеч.

— Твою ж мать, ну говорил же — много! Перелёт, сука…

Из-за сложного местного рельефа лагерь не удалось разбить на удалении в милю от осадного палисада, как советовали знатоки военного дела, дабы не переутомлять и без того уставших легионеров излишним шумом. Палатки стояли неподалёку. Это повышало опасность вылазки осаждённых и увеличивало всеобщую нервозность.

Марциал вошёл в принципий, где застал самого цезаря, читавшего ежедневный отчёт главного медика Первого легиона. Раненых было много. Прямо у входа в принципий дорогу Марциалу пересекли два капсария, тащивших на носилках легионера, лишившегося руки.