— Чего уставился? Иди сам на посту стой!

Бревки и киликийцы своё начальство поддержали. Н-да… Дисциплинка тут у них… Но ничего не поделаешь, он им не начальник. Сам из ауксилии.

Пришлось Титу посты усиливать паннонцами, да и самому сидеть снаружи у костра. Вместе с Бессом, который командира едва не проклял.

Два костра, один у ворот, другой в противоположной части кастелла разложили ещё до того, как ветер разгулялся. Накидали туда смолистых поленьев. Пламя весело гудело, насмехалось над потугами Борея его загасить, и от сильных порывов только ярче полыхало.

Нависшие тучи снегопадом пока что не разродились, а мороз, ударивший после оттепели, покрыл сугробы прочной коркой наста и метели не случилось. Однако, хоть и не летел снег в лицо, но легче от этого никому не стало.

Все часовые норовили приблизиться к огню. Титу приходилось порявкивать. Сальвий, будучи иммуном, бесцеремонно сам себя назначил смотрящим за костром и сидел подле него, будто нахохленный воробей.

Он первый и услышал странные звуки.

— Тит, как будто кричат.

— Кто кричит, где?

— Да вроде у ворот.

— Уверен? Ну-ка, пошли.

Они поднялись на привратную башню. Там торчало двое киликийцев.

— Что тут у вас? — спросил Лонгин.

— Даки, — ответил один из часовых.

Тит посмотрел вниз. Там, у ворот переминались с ноги на ногу две странных фигуры. У их ног лежали волокуши из жердей и веток.

— Почему немедленно не доложили?

— Да это же местные селяне. Там только старики, да бабы. Они безобидные, тихонько дохнут себе.

— Да вроде не тихонько, — усмехнулся Бесс.

Один из даков снова чего-то прокричал. Голос стариковский, дребезжащий.

— Сальвий? — обратился к Бессу Лонгин.

— Не разберу, — поморщился тот.

Он говорил на нескольких фракийских наречиях, но здесь, в горах, уже не раз плакался, что тарабарщину местных коматов понять не в состоянии. А Лонгин и паннонцы только и могли, что у коматов, чудовищно ломая из речь, требовать: «Матка, кура, млеко, яйки, быстро-быстро давай!»

Старик не унимался.

— Бранится, — сказал Бесс.

— Это я и без тебя понял, — с раздражением бросил Тит, — что там, у ног их?

— Жерди какие-то. Что-то лежит, вроде.

Тит в раздумьях, как поступить, прикусил губу.

— Стрельнуть, что ли? — спросил один из сагиттариев.

— Да ну, — отозвался второй, — стрелы тратить и тетиву в этакую погоду насиловать.

— Прикажу — изнасилуешь, — рыкнул Лонгин.

— Тогда надо бабу ихнюю позвать, — предложил первый.

Марциал предупредил Лонгина, что за женщины содержатся в кастелле, потому тот не удивился.

— Спит ведь, — пожалел пленницу Бесс, — за полночь давно. Уже, поди, третья вигилия.

Тит поскрeб подбородок. Один орк ведает, какой сейчас час. В лагере клепсидра есть, да не одна. А тут только жопой время учуять можно. Когда на посту стоишь, для одних оно тянется, словно мeд, а для других летит стрелой.

Клепсидра — водяные часы.

— Лучше, наверное, шугануть коматов, — повторил своe предложение первый стрелок.

— Нет, — возразил Тит, которого одолело любопытство в купе с ответственностью эксплоратора, приученного мелочами не пренебрегать, — будите бабу.

Просто так впускать коматов он не собирался. Кто там знает, сколько их в ночи прячется. Надо поговорить сначала.

Тармисару будить не пришлось. Женщина спала очень чутко и проснулась, едва скрипнула дверь. Запираться ей не разрешали.

Вскоре она, закутанная в шерстяной плащ и платок, в сопровождении сагиттария поднялась на башню.

Тит вежливо поклонился. Хотя и пленница, а не из простых.

— Там твои соплеменники. Спроси их, чего хотят.

Тармисара посмотрела вниз. Крикнула несколько слов. Старик ответил. Некоторое время они говорили меж собой, перекрикивая завывание ветра.

— Ну? — нетерпеливо потребовал перевода Тит.

— Это коматы из ближней деревни. Они нашли в лесу человека из ваших. Его привязали к дереву и бросили на съедение волкам. Эти люди спасли его и притащили сюда. Вот он, на волокуше лежит.

— Из наших людей? — переспросил Бесс.

— Зови Герострата, — приказал Лонгин киликийцу.

Центурион-сириец прибыл вместе с Бледарием. Тит быстро объяснил, что происходит.

— Решай, ты тут главный.

Сириец покосился на бревка.