— Путь может занять семь, быть может восемь ночей, — прошипел монгол, уставившись сквозь прутья в сторону джунглей. — Попадём в дождь — еще пару ночей сверху.

— Я не спешу.

Каша на лице мужчины съёжилась, выдавливая натужные сомнения.

— Ты, может, и да, но среди вас я вижу людей. Смертных, в кожаных доспехах и мечами в руках. Для них дорога может оказаться в один конец, а для кого и просто путь окажется непреодолимым.

— Эти ребята освободили наши земли, переплыли море, и готовы к новым битвам, — сказал я. — За них можешь не беспокоиться.

Уцелевшие воины Ансгара держались плотной кучкой, стараясь не расползаться по всей деревне, в отличии от моих воинов, дежуривших у каждого дома, каждого дерева и каждой тени в нашей видимости.

— Кровокож, — сказал монгол, и попытался скривить разбитые губы в подобие улыбки, — я потерял всякую надежду увидеть смертного с оружием в руках. Но ты сумел меня удивить. Честно.

Дверь клетки разлетелась в клочья от одного удара моей булавы. Щепки брызнули во все стороны. Рабы взвыли с новой силой. Монгол решил не задерживаться, беснующаяся душа рвалась на свободу. Я опасался, что выпускаю на свободу дикого зверя с целым набором возбуждённых инстинктов, одни из которых заставит человека броситься на меня с когтями и оскаленными зубами. Я даже отошёл, давай монголу нырнуть в объятия свободы и мягко приземлиться босыми ступнями на утоптанную землю, но назвать его приземление «твёрдым» у меня язык не повернулся. Ноги подкосились, мужчина охнул и завалился набок. Казалось, что перед нами обычный пьянчуга, не устоявший на ногах, чуть стоило ему принять лишки. Да и вонь стояла ничуть не лучше. Ни о какой звериной грации здесь не может быть и речи, даже если где-то глубоко в его голове звериный инстинкт и рвётся наружу, то неуклюже упирающиеся ладони в землю смогут отловить лишь земляного червяка.

Я подошёл к монголу с желанием помочь. Мужчина вскинул руку и растопырил пальцы, требуя меня остановиться.

— Я сам, — прохрипел он. — Клетка забрала много сил, но для мести у меня всегда с собой есть запас.

Немного помучавшись, он сумел встать на ноги, даже отряхнулся, хоть в этом и не было никакого смысла. И всё это время он неотрывно глядел в сторону джунглей, будто забыл там что-то, или кого-то.

— Тебе нужен отдых, еда и новая одежда, — сказал я, подойдя к нему.

Разбухшие от побоев веки захлопнулись, а когда открылись, темный, как морская бездна глаз уже смотрел на меня.

— Мне нужно оружие, — сказал он, и в его голосе я не почувствовал агрессии. — Я пойду с вами, но мне нужно оружие.

Моя голова невольно повернулась в сторону кучи пепла, верхушку которой медленно стёсывал ветер, разнося черные хлопья по всей деревне. Рядом с кучей лежал меч. Двуручный меч, принадлежавший сопровождающему. Хорошее оружие, послужит нашему общему делу во имя победы.

Но то, что этот меч начнёт службу так скоро, я и подумать не мог. Стоил мне передать оружие в покрытые шрамами и порезами мужские ладони, как монгол бросился в сторону джунглей. Он заревел как обезумевший лев. Если клетка и забрала его силы, то далеко не все. Но всё же, истерзанное тело раба нуждалось в отдыхе. Босые ноги неуверенно ступали, словно младенец делал первые шаги, а костяной наконечник меча заскрёб по земле, оставляя за собой кривую дорожку.

Осси вскинула лук, нацелив стрелу в спину раба.

— Не надо, — сказал я. — Далеко ему не уйти.

И действительно, мне показалось, что он хочет убежать от нас, и его можно понять, как минимум его мотивация оправдана. Но я ошибся.

Монгол с каждым метром двигался увереннее, и когда он уже приблизился к первой линии деревьев, отгораживающих деревню от джунглей, его вялый шаг перешёл на уверенный бег. Я бросился за ним, а когда почти догнал, заметил вдалеке человеческий силуэт, неуверенно перебегающий от одного древа к другому, словно наугад, с заранее вскинутыми перед лицом руками, будто боясь врезаться в неожиданно появившееся перед носом препятствие.

Этим силуэтом оказалась та слепая рабыня, которой я даровал свободу. Я пытался нагнать монгола, а он, как оказалось, пытался нагнать её.

Женщина почувствовала наше приближение. Послышалось мычание, выдавливаемое из глотки жертвы неминуемой расплатой. Началась истерика, она ускорилась и без оглядки бросилась прочь.

Бывшая рабыня не видела нас. Слышала. Слышала шелест травы под нашими ногами, слышала наше дыхание. Она не могла видеть, как монгол нагнал её и ударил ногой в спину. Она не видела, как валиться на траву. Как мужской силуэт загораживает солнце, отбрасывая на неё тень с занесённым мечом. Она ничего не видела, но прекрасно слышала рёв смерти, застывший над её головой. Наверно, так даже лучше, когда ты не можешь заглянуть в глаза своему убийцу. В холодные, налитые гневом и безумием, вид которых заставляет кровь стынуть в жилах.

Я даже не успел открыть рта, как монгол опустил меч на грудь рабыни. Женщина громко взвыла. Взвыла так громко, что я сам не услышал своих первых слов.

— Монгол, стой! — кричал я мужчине в спину, но о не слышал меня.

Он выдернул меч, занёс и опустил снова.

Босые ноги женщины беспомощно елозили в траве, когда руки пытались уцепиться хоть за что-то. И что меня больше всего удивляло, так это то, что она еще жива.

Чудовищная рана открылась моим глазам, когда я подскочил к монголу. Роба женщины была разорвана на груди двумя тычками меча, обнажив плоть и вскрытую грудную клетку, внутри которой, под изломанными рёбрами всё еще билось сердце. Удивительно, но во время этой бойни не было пролито ни капли крови.

Монгол уже собирался ударить в третий раз, но я успел перехватить его руки, и увести меч в сторону. Лезвие воткнулось в землю, рядом с головой женщины.

— Монгол, что происходит? — гаркнул я.

Он пошатнулся, отпрянул, вперившись в меня зрячим глазом.

— Кровокож, ты многое не знаешь! И не тебе совать нос в мои дела!

— Ты забываешься! Я освободил как тебя, так и её! Ваши судьбы в моих руках. И ваши дела — мои дела.

Он недовольно сплюнул на землю. Я посмотрел на женщину; она всё еще дышала, несмотря на смертельную рану. Странно всё это. Другой бы истёк кровью и давно бы помер, но она даже не стонала от боли.