Мы дрались за неё. Дрались внутри своих душ, внутри своих голов.

Каждый раб спрашивал нас, куда мы ведём его. Вместе с Ансгаром мы подходили к лежащим на сухой соломе людям, брали за руки и уводили из дома. Остальные даже не обмолвились, продолжали спать, или внимательно слушать происходящее. В эти сложные мгновения я радовался, что они были слепы.

За одну ночь мы затащили в чрева кораблей всех рабов. Никто из нас не собирался оставаться на этой земле. Мы должны быть уверены в том, что по возвращению застанем прибрежную пристань с покачивающимися на волнах кораблями.

— Да, Хаган, — после длительного молчания, я откровенно ответил ему, — я бы отдал твою душу кораблю. Ты не особенный. Но ты был выбран судьбой. Радуйся этому.

— Инга, ты пожертвовала своей душой, ради спасения наших. Ты — кровокож, бессердечный и жестокий, готовый ради своей цели пойти на всё. И смерть тебя не страшит. Ты обычный кровокож, не считай себя особенной. Твоё отличие лишь в благородстве твоих деяний. Не более. И я не пытаюсь тебя оскорбить или обидеть. Я говорю правду.

— Ты действительно говоришь правду, в которой мне приходиться существовать.

— И не пытайся стать мои другом, я не смогу ответить тебе взаимностью. Я лишь хочу выбраться из этих земель, и я благодарен тебе, что ты взяла меня с собой. Я благодарен тебе за то, что ты дала мне оружие и путь, в конце которого, не зависимо от того — умру я или останусь в живых, — я обрету покой. В моих руках оружие, я получил право биться за свою судьбу, но друзья мне не нужны.

Руки монгола прижали двуручный меч покрепче к груди. Я хотел заглянуть ему в глаза, но они уже спрятались за веками. Хаган крепко уснул, склонив голову.

В такой крепкий сон он проваливался еще несколько дней, но на третий монгол не смог сомкнуть глаз.

— Мы уже близко, — сказал он.

Волнение и тревога отплясывали злобный танец в его глазах, который он успокаивал сжиманием рукояти меча. Я видел, как ему не терпится поскорее убраться с этого острова, и, если бы не дочь, он бы в первый день свободы бросился бы в море, с надеждой добраться до своих земель вплавь.

Всю ночь мы просидели глядя друг на друга. А когда солнце осветило макушки тропических деревьев, и свет медленно протискивался к земле через длинные стволы, монгол содрогнулся.

— Ненавижу утро, — буркнул он.

— Идём, — сказал я.

После нескольких часов блужданий во влажных джунглях, нам удалось разглядеть вдалеке что-то похожее на деревню. Бесчисленное количество домишек, выстроенных из тонких прутьев, были разбросаны по травянистой поляне как зерна ржи на перепаханном поле. До нас долетели людские разговоры, в нос ударил запах жареного мяса. За всю дорогу мы не встречали ничего похожего. Монгол вёл нас через джунгли, стараясь не попадаться на глаза местным племенам. Лишние свидетели нашего путешествия нам не требовались.

— Будем обходить? — спросил я монгола, но я уже догадывался, что он ответит.

— Нет.

Двуручный меч покоился в кожаных ножнах на спине Хагана. Богатые запасы Романа удивляли, и я не стал мучать его расспросами о происхождении такого количества различных доспехов, среди которого мы отыскали подходящий для монгола.

Легкий доспех из дублёной кожи покрывала сотня различных порезов, дыр и потёртостей, но он богато захрустел новизной, когда правая рука Хагана потянулась за рукоятью меча.

— Мы не будем обходить эту деревушку, — ненависть звенела в каждой букве, медленно сползающие с разбитых губ. — Здесь начался мой путь страданий. Здесь меня разлучили с ребёнком.

— И как ты намереваешься поступить? Ты хочешь убить всех?

— Нет, конечно, только кровкожих, которые попадутся нам на пути. Дальше блуждать среди длинных деревьев нет никакого смысла. Когда все узнают о нашем появлении, к нам сбегутся кровокожи со всех соседних деревень, окружающие «возрождающийся город». Давай облегчим себе задачу.

Монгол был через чур уверен в себе. Явно потерял страх, почти командовал мною. И, по правде говоря, меня это не устраивало. Вся его чрезмерная напыщенность и уверенность были вскормлены численностью моей армии, не более. И на мгновение меня окутал страх при мысли, что я могу быть инструментом в его руках. Или оружием, которое он направит на врага ради своих целей. Но в его словах была истинна. Слышалась логика, с которой спорить было трудно, ведь по такому случаю я и собрал свою армию. А если вдруг окажется, что он завёл нас в никуда, водил по лесу, сам не зная куда идёт, или еще хуже — завёл в ловушку — я лично обрушу свою дубину ему на голову. И ничуть об этом не пожалею.