— Или бы стали отстреливаться.

— Я?

— Садитесь, гражданка, — предложил Рябинин, разворачивая бланки протоколов. — Паспорт, пожалуйста.

Рябинин заполнял анкетную сторону протокола допроса и думал о первом впечатлении. Из чего оно складывается о человеке? Из его одежды, взгляда, слов, тона, мимики… И главное, первое впечатление зависит от свежести взгляда того, кто смотрит. Следователь был уверен, что предстоящие ее показания уже ничего не добавят к тому, что он определил взглядом.

— Зачем вам понадобился младенец?

Она вспыхнула и вцепилась в собственную сумку, словно ее хотели отобрать:

— Зачем… Не все помню… Детали…

— Без деталей, — помог майор.

— Знаете, что сказал Марк Твен? — добавил Рябинин. — «Если вы говорите правду, вам ничего больше не надо помнить».

Но Эльга молчала не потому, что хотела что-то скрыть, а потому, что ее правда потянула бы за собой цепь скрытых отношений. А майор примеривал фотопортрет к ее лицу: или не она, или слишком изменила внешность.

— Начните с Лузгина, — предложил Рябинин.

— Между нами ничего нет!

— А любовь — это ничего? — воспользовался следователь оперативными данными.

— Меня забрали за любовь?

— Вас задержали по подозрению в похищении ребенка, — отрезал Рябинин, чтобы придать допросу энергию.

— Можете пригласить адвоката, — добавил энергии майор.

— Меня… за ребенка?

— Где вы были вчера в первой половине дня?

— На работе, у себя в приемной.

— Кто это может подтвердить?

— Завлаб, Аржанников, все…

Парадокс, но это мог подтвердить и Рябинин, да и майор мог. Человек, долго работавший на следственно-оперативной стезе, как правило, определял преступника каким-то еще неизученным чутьем.

— Вольпе, зачем же вам потребовался младенец?

— Не требовался, — пролепетала она.

— Неправда!

От сурового тона, который так не шел интеллигентному лицу следователя, от какого-то угрожающего шевеления майора, чем-то звякнувшего, как собака в будке, Эльгу пронзил холодок. Она рассказала про Ираиду, про воду приворотную и про воду дьявольскую, избегая упоминать имя Лузгина.

— Кто вам достал приворотную воду?

— Аржанников, в морге.

— Ну, а воду дьявольскую решили добыть сами?

— Что вы! Я отказалась от этой идеи: не помогла приворотная, не поможет и дьявольская.

— А если дьявольская оказалась бы эффективной?

— Что говорить о том, чего не было и быть не могло?

Насчет «быть не могло» Рябинин сомневался. Научные, технические и даже социальные проблемы решаемы. Но есть в психологии проблема — любовь, — которая настолько загадочна, что решению не поддается. Ради нее, ради любви — не секса ли? — новорожденных бросают в мусорные бачки, душат подушками, сдают в дома малюток и воруют.

— Вольпе, подумайте и вспомните: кому еще Ираида советовала достать дьвольскую воду?

— При мне никому.

При ней никому, Эльга сказала правду. Колдунья говорила Аржанникову, но без нее. Этими жуткими сведениями Игорь не воспользовался, и называть его имя не имело смысла.

Леденцов подошел к Эльге и показал фоторобот:

— Видели эту женщину?

— Никогда. — И задумавшись, Эльга добавила: — Господи, какие пустые глаза…

Рябинин с особым вниманием осмотрел ее модную одежду, никогда не виданную прическу, красивое лицо с зеленоватым отливом глаз и даже глубже вдохнул ее духи, запах которых доходил до него через стол.

— Гражданка Вольпе, а какое у вас образование? — спросил Рябинин, хотя знал из анкетных данных.

— Высшее экономическое.

— Высшее, а в чертей верите, — усмехнулся следователь.

— Стадо, — вставил Леденцов.

— Какое стадо? — насторожилась Эльга.

— Я хотел сказать, мода, — поправился майор с усмешкой.

— Не в чертей я верю, а в экстрасенсорику, — огрызнулась Эльга, сверкнув зеленью глаз так, словно в них замкнуло два оголенных провода.

Зазвонил телефон. Рябинин взял трубку, что-то в нее помычал и оборвал разговор непонятными словами «Куда он денется?». Майор заинтересовался с долей подозрительности:

— Кто никуда не денется?

— Разумеется, ты.

— А что?

— Едем на место происшествия.

— Какое?

— Боря, могут ли следователя прокуратуры и заместителя начальника отдела уголовного розыска вызвать на пустяк?

— И где этот не пустяк?

— На Троицком кладбище.

Деревья разные, множество кустиков, цветы на могилах, а пахнет черемухой — ее дух стелился по кладбищу всего от единственного куста, белого, словно выкрашенного светлой краской, да и стоявшего-то далеко, за оградой. Ночью он испугал Ацетона: как покойник в белом саване лез через металлическую сетку. В восемь утра на кладбище казалось весело из-за птичьей стрекотни.