Второй заботой стало строительство дороги, по римскому образцу, между Тмутараканью и новой крепостью Кеверган переименованной Юрием в Синд (Анапа) расположенной на месте старой боспорской крепости Горгиппия, далее было в планах продлить дорогу, до крепости которую возводили по княжескому слову на берегу бухты Лестригонов. Изначально князь планировал переименовать крепость Цемес в Жерло, но вмешались княгини, которым данное название показалось неблагозвучным, и крепость стала именоваться Ожерелье (Новороссийск). Юрий не стал противиться и даже заказал у ювелиров, в память это события, два ожерелья из серебра, агат для которых собственноручно собрал на княжеском пляже (идея пляжного отдыха местным жителям как-то не зашла, от слова совсем).

Взяв в руки увесистую кипу свитков, Юрий погрузился в чтение, начав, как водится, с сердца государства – его финансов. Цифры радовали: торговля процветала, ремесла развивались, доходы росли, казна несмотря на огромные траты неуклонно росла. Таможенные сборы пока главенствовали в потоке прибылей, но внешняя торговля и внутренние налоги настойчиво дышали им в спину. И пусть на долю княжеских предприятий приходилась львиная доля налоговых поступлений, это скорее вызывало довольную усмешку, нежели огорчение. Ведь это красноречиво свидетельствовало: дела у его жён под надёжным присмотром, а бизнес процветает.

Впрочем, графики, которыми тут стали пользоваться с легкой руки князя и его протеже Леонардо Боначи (Последний к слову прижился на новом месте, женился на местной красотке и окончательно обрусел, в отличии от своего отца, который старался держаться за италийские традиции, правда с каждым годом все меньше и меньше.) настойчиво свидетельствовали что предприниматели и купцы за год утроили выплачиваемые налоги, а значит дела у них идут в гору. Но Юрий понимал, что благополучие хрупко и требует постоянной заботы и внимания.

Князь невольно вздрогнул, вспоминая титанические усилия, потраченные на внедрение нынешней системы налогообложения. Благо, в его окружении не сыскалось закостенелых боярских родов, цепляющихся за прадедовские устои и причитающих о "дедине и отчине". Необходимо предусмотреть, чтобы и его наследникам не пришлось столкнуться с подобным. Пару набросков уже зрели в голове, но катастрофически не хватало времени, чтобы облечь их в стройный, пусть и сырой, проект политического устройства княжества. Важно искоренить саму возможность возникновения "династий" управленцев, передающих из поколения в поколение лакомые куски государственной машины, словно паразиты, высасывающие из неё жизненные соки. Нужна постоянная циркуляция, приток свежей крови. Князь твердо намеревался провести четкую грань между частной собственностью и государственной, а также не допустить наследственного дворянства. Горький опыт его прежнего мира убедительно доказывал, что подобная система, если и принесет кратковременный плод, то вскоре превратится в гирю, тянущую государство на дно.

В дверь раздался негромкий стук. На пороге возник Михаил, его верный секретарь, с подносом, от которого поднимался душистый пар свежезаваренного травяного чая. Рядом, на тонком блюдце, аппетитно поблескивал ломоть свежего хлеба, щедро намазанный янтарным медом. Юрий с благодарностью принял угощение, утоляя голод и жажду, после чего вновь погрузился в чтение отчетов о состоянии дел в сельском хозяйстве. Ибо государство, неспособное прокормить себя, обречено на скорый закат. К счастью, цифры обнадеживали, свидетельствуя о подъеме. Правда, в отличие от промышленности, чисто княжеских хозяйств здесь было немного. Зато процветали смешанные предприятия, где княжеская семья, владея пакетом от десяти до пятидесяти процентов управляющих акций, являлась ключевым акционером, направляющим развитие отрасли.

Отдельной его заботой стал питомник, в котором культивировались как давно растущие в Крыму растения, так и совершено новые для него виды. Хоть основная забота о нём упала на хрупкие плечи его жён, но Юрий неустанно следил за тем как идет селекция и адаптация новых видов растений. Питомник стал сердцем городского парка, который, подобно спруту, протянулся практически через всю столицу. Жены хвалились перед ним и перед друг другом своими достижениями, одних только роз они развели практически под сотню сортов. Плодовые деревья тоже были необыкновенными, по княжеству ходила байка, что ранней весной, когда листьев на дереве еще нет, от одних этих цветов под деревом тень, как на Руси в июле от лип.

Со всех окрестностей стекались люди, чтобы замереть в восхищении перед городским садом, где цвели магнолии, вздымались к небу стройные итальянские кипарисы, плакали вавилонские ивы, величаво возносились лиственницы, завлекали в свои объятия глицинии, а раины тянулись кронами до самых звёзд. Особой заботой окружали съедобные каштаны, лещину и медвежий орех. Последний не только щедро одаривал людей калорийными орешками, приятно разнообразившими рацион, но и поставлял краснодеревщикам драгоценную древесину, пока её везли кораблями с Кавказа, но высаженные рощи указывали на то что недалёк тот день когда в ход пойдет и местное сырьё.

Городской сад стал не просто местом для услады глаз, он являлся живым научным полигоном, где ботаники и садоводы неустанно трудились над акклиматизацией редких и экзотических видов. Здесь, в сердце города, они пытались обмануть природу, и порой им это удавалось, благодаря тщательно продуманной системе теплиц и оранжерей, сложной сети подземного отопления и, конечно же, неукротимой человеческой воле.

Посетители сада, будь то простые горожане или важные гости, чувствовали себя здесь словно в другом мире, оторванными от суеты и забот. Они бродили по извилистым тропинкам, вдыхали ароматы диковинных цветов, слушали пение невиданных птиц и восхищались гармонией, созданной человеком и природой. Дети с восторгом гонялись за бабочками и светлячками, прятались в тени огромных деревьев и пытались разглядеть фей в зарослях роз.