И вдруг я увидел его. На потертом корешке тускло блестели золотые буквы: «История Лейб-гвардии Гусарского полка. 1801–1815 гг.».

Сердце пропустило удар, а затем бешено заколотилось. Руки сами потянулись к толстому, тяжелому тому. Я вынес его на свет, ощущая под пальцами прохладную, потрескавшуюся кожу переплета. Купив книгу, я не поехал домой. Я нашел пустую скамейку в ближайшем парке, под моросящим дождем, и с дрожащими руками открыл её.

Я листал пожелтевшие листы, вглядываясь в списки офицеров на 1812 год. Имена, имена, имена… И вдруг — знакомая фамилия.

« Ржевский, поручик — … отличился в арьергардных боях. Тяжело ранен шрапнелью в Бородинском сражении, но после излечения вернулся в строй. Одним из первых вошел в Париж в 1814 году в чине ротмистра…»

Я усмехнулся сквозь подступившие слезы. Ну конечно, Ржевский. Так я и знал, этого черта так просто не возьмешь! Я живо представил его, гогочущего на Елисейских Полях, с бутылкой шампанского в одной руке и с какой-нибудь французской графиней — в другой.

Я листал дальше, и сердце сжималось от каждого знакомого имени.

« Чаадаев, Пётр Яковлевич, поручик — … проявил храбрость при Бородино, участвовал во всех ключевых сражениях Заграничного похода. После войны вышел в отставку, посвятил себя философии. За свои „Философические письма“, критикующие действительность в России, высочайшим повелением был объявлен сумасшедшим…»

Вот уж ирония судьбы… Человек, так цеплявшийся за устав и порядок, в итоге был сломлен и унижен той самой системой, которую так рьяно защищал. Не за саблю, а за слово.

« Бороздин, Михаил Юрьевич, ротмистр — … командуя эскадроном, с отличием прошел всю войну. Дослужился до генеральских чинов, имел множество наград…» Просто и достойно. Кто-то должен был выжить и продолжить службу.

« Орлов, поручик — … проявив незаурядную храбрость, присоединился к партизанскому отряду подполковника Давыдова. Убит в ходе дерзкой вылазки на тылы неприятеля осенью 1812 года…»

Орлов. Мёртв. Несмотря на всю нашу вражду, я почувствовал укол странной, горькой жалости. Он был заносчивым, язвительным, но он был храбрецом. И он пришел тогда, к Каменной Балке. За честь полка.

« Алексин, корнет — … прошел всю кампанию двенадцатого года. Геройски погиб в „Битве народов“ под Лейпцигом в 1813 году, ведя эскадрон в атаку…»

Мальчишка… Я вспомнил его восторженные, щенячьи глаза. Он так верил в меня. И погиб героем.

Имя командира я искал с особым трепетом.

« Давыдов, Евграф Владимирович, полковник — … командовал полком при Бородино, проявил исключительное мужество. В „Битве народов“ под Лейпцигом, в решающий момент сражения, лично повел полк в атаку на вражескую кавалерию. Был смертельно ранен…»

Полковник… Даже перед глазами встала его фигура — яростная, полная жизни, несгибаемая. Он тоже остался там, на поле боя.

Я читал об их судьбах, и для меня это были не сухие строчки истории. Это были вести о живых, настоящих друзьях, оплаченные их кровью. Наконец, с замиранием сердца, я нашел то, что искал.

« Бестужев-Рюмин, Пётр Алексеевич, поручик. Подавал большие надежды, был отмечен личным вниманием Государя Императора за проявленную смекалку и храбрость при раскрытии заговора в Вильно. Пропал без вести летом 1812 года при невыясненных обстоятельствах в окрестностях города…»

Пропал без вести. Призрак. Я стал призраком в их истории. Я перелистал всю книгу, вчитываясь в примечания, в сноски, ища хоть одно знакомое женское имя. Но там не было ни слова об Антонине. Её судьба осталась для меня тайной.

Я закрыл тяжелый том. Холодные капли дождя смешивались с чем-то горячим и соленым на моих щеках. Это было моё прощание. Прощание с братьями по оружию. С женщиной, которую я любил. С той частью моей души, что навсегда осталась там, в восемьсот двенадцатом.

Прошел еще год. Раннее утро. Я сидел в простом кафе на углу тихой московской улицы. Здесь пахло настоящим, крепко заваренным кофе и свежим хлебом. За окном просыпался город, но его суета казалась далекой, приглушенной толстым стеклом.

На экране ноутбука застыла последняя строчка главы: «…и в этой тишине, нарушаемой лишь фырканьем сотен коней, Ржевский повернулся ко мне и усмехнулся. Мы гвардия. И мы стоим друг за друга до конца».

Я откинулся на спинку потертого дивана, чувствуя приятную усталость. Я писал. Не очередной пост про «успешный успех» или гайд «Как правильно жить в кайф».

Я писал книгу. Историю о блогере, который случайно стал гусаром. Историю о чести, братстве и любви. Историю, которую я был обязан рассказать, чтобы они не превратились в сухие строчки в пыльном томе. Чтобы они жили.