В итоге, в дверях дома Антонины Митрофановны началась форменная давка из двух человек. Прохор рвался вперед, Захар тянул его обратно. Каждый из моих слуг желал быть первым.

— Ох, батюшка! Петр Алексеевич! Поручик! Да я так и знал! Герой! Наш герой! — Выкрикивал Прошка малосвязные фразы, пытаясь попутно отбиться от Захара. По-моему, он даже несколько раз лягнул его ногой.

— Поручик… Ох, беда… Чем выше чином, тем больнее падать. Теперь уж точно под трибунал за что-нибудь угодите. Или поляки прирежут. Или этот… Чаадаев… Ох, голова моя несчастная…– Стонал Захар, бедром отпихивая Прохора внутрь дома, при этом не забывая его щипать так сильно, что Прошка вскрикивал и кривился лицом.

— А ну прекратите этот балаган! — Раздался из-за спины моих слуг командирский окрик Антонины Митрофановны, которой, видимо, надоело наблюдать толкотню и едва ли не драку.

Услышав недовольство хозяйки, и Прошка, и Захар разом присмерели. Потом тихонечко расступились в стороны, пропуская вдову.

— Поздравляю, поручик Бестужев. После столь внезапного повышения уж точно не отвертеться от ответственности. — Произнесла Антонина Митрофановна с улыбкой. Она вышла на крыльцо и теперь наблюдала, как я поднимаюсь по ступеням ей навстречу. — И… берегите голову. Она вам еще пригодится. Говорят, количество ваших врагов продолжает приумножаться.

Я заверил Антонину, что враги для гусара — это скорее честь, чем досадная обуза. Не хотелось обсуждать все это с красивой женщиной. Ее забота, конечно, радовала, но имелось желание, чтоб она видела во мне настоящего мужчину, а не мальчика, которого хочется защитить.

От обеда я, само собой, отказался, а вот насчет бала сообщил сразу. Нужно было подготовиться, тем более до предстоящего мероприятия оставалось совсем немного.

Мои слуги, услышав о том, что их барин приглашен в дом Ожаровских, тут же взметалось по двору, пытаясь сделать все сразу. И баньку затопить, и форму приготовить, и рассказать мне новости. От первого я отказался, решив просто обмыться из бочки. Второе — одобрил. А насчёт третьего — велел обоим заняться делом, вместо того, чтоб собирать сплетни. Тем более новости один черт касались моей персоны, а о себе я и без того все знаю.

Суету, связанную с подготовкой к балу, дополнил Ржевский, явившийся в дом вдовы через пару часов. Он уже нарядился в парадный доломан и теперь стоял посреди гостиной, словно влюблённый в себя павлин, источая аромат дорогой помады, которой поручик намазал волосы так, что они едва не блестели в лучах предзакатного солнца.

— Ну что, поручик Бестужев? — громко вещал он, — Чин — один! Значит, и гулять будем на равных! Антонина Мирофановна, вы только посмотрите на него! Настоящий поручик!

Ржевский окинул меня критическим взглядом, пока я, стоя перед зеркалом, поправлял алый доломан.

— Хорош граф! Хорош…Вот только сапоги… Прошка! Давай сюда ваксу! С сапогами непорядок! Надо, чтоб блистали, как водная гладь при тихой погоде!

Пока Прошка с энтузиазмом драил мои сапоги до ослепительного блеска, а Захар ворчал о «суете перед бедой», я лихорадочно обдумывал кое-какую проблемку. Она мне казалась вполне насущной.

Бал, поляки, присутствие Радзивиллов…Поганое сочетание. Этот вечер может легко превратиться из приятного мероприятия с легким флиртом и шампанским в замаскированную западню. То, что шляхтичи туда явятся — к бабке не ходи. Неужто они упустят возможность нагадить тому, кого считают виновным в смерти родичей? Да ну на фиг!

— Ржевский, — начал я, поправляя саблю на портупее. Голос звучал серьезнее, чем планировал. — Ты помнишь тех поляков в приемной у Барклая?

Ржевский, натиравший щеки духами, понятия не имею, откуда он их взял, поморщился:

— Ну? Седой старейшина и тот молодой, с глазами, как у гадюки? Как не помнить. Смотрели так, будто мы их родовое гнездо спалили вместе с прабабушкой внутри. Ну и что?

— На балу у Ожаровского они будут. Обязательно. — Я повернулся к товарищу. — И это не просто недовольные аристократы. Это те, кто считает нас убийцами своих сородичей. Им нужна кровь. Или публичное унижение. А лучше — и то, и другое. Понимаешь, чем может закончиться сегодняшний вечер?

Ржевский поставил флакон на стол, его лицо слегка помрачнело.

— Ну… Бал есть бал. Там драться не станут. Этикет, все же не позволяет. Максимум — язвительный комплимент или холодный взгляд. Мы же не в корчме.

— Не станут? — Я усмехнулся, но не потому что мне весело. — Ржевский, они готовы были прибить меня в кабинете министра! Что им стоит устроить скандал на балу? А еще лучше, чтоб самим остаться, белыми и пушистыми –спровоцировать нас? Выставить дураками или трусами перед всем светом Вильно? А потом… Дуэль все равно неизбежна. И это еще хорошо, если дуэль. У меня имеются ощущения, что поляки скорее просто прибьют нас по одному. В темной подворотне. Ты их лица видел? Этим господам чужды понятие чести и совести. Нет… я не хочу идти туда вдвоем против всего их клана.

Я подошел к окну, глядя на закатное небо. Мысли работали четко, анализируя возможное развитие событий.

— Предлагаю взять наших? Алексина, Марцевича, тех, кто был с нами в ту ночь? Они теперь тоже герои и они знают всю ситуацию.

Ржевский нахмурился, не до конца понимая мою логику:

— Ты хочешь взять их с собой? На бал? Но полковник велел только нам явиться…

— Полковник велел нам вести себя прилично и не навести шуму, — парировал я. — А знаешь, как бывает? Если начальство говорит не драться, по закону подлости нам точно драться, скорее всего, придется. Наши товарищи… Они не просто подмога. Они еще и свидетели. Что если после бала поляки устроят нам засаду. Справимся ли мы? Конечно! Я не сомневаюсь ни в твоей, ни в своей храбрости. Но нас снова обвинять в членовредительстве польских дворян. К тому же, если ситуация снова коснётся нас двоих, мы не сможем ничего доказать. Скажут, опять Бестужев и Ржевский бедненьких шляхтичей убили. А вот если нас будет… ну хотя бы семеро… Это — свидетели. Свидетели того, что поляки были вооружены и напали первыми. Если что-то случится, слово наших товарищей будет весомее. И… — я посмотрел Ржевскому прямо в глаза, — вместе мы — не просто гусары. Мы — братство и пусть весь Вильно это знает.