Пока Элиас спал после обеда, я побродила по дому, сделав несколько фотографий для Инстаграма. Я выложила видео, на котором стою на краю участка, за моей спиной горы, а волосы развевает легкий ветерок.

Все это отвлекло меня от предстоящего разговора.

Мои нервы начали сдавать, когда мы купали Элиаса.

Клементину заперли в ее спальне — прачечной, потому что мы не хотели, чтобы она пробралась ночью в комнату Элиаса и забралась в его кроватку.

Я знала, к чему приведет этот разговор. Ну, вроде того. У меня было смутное представление. Пирс был очень откровенен в своих чувствах. Но я никогда не говорила этих трех слов ни одному мужчине, кроме своего бывшего.

Мне не приходилось сталкиваться со страхом произнести их снова.

После него я никого не любила. И, если быть честной с самой собой, его я тоже по-настоящему не любила.

— Ты в порядке? — спросил Пирс, когда я укладывала Элиаса в пижаме на пеленальный столик.

Я никогда раньше не купала ребенка. Никогда не одевала ребенка в пижаму. Возможно, Пирс понял, что мне нужны задания, чтобы чем-то занять свой разум, потому что он позволил мне взять инициативу в свои руки и по ходу дела давал советы.

— У меня все хорошо. — Я не отрывала своего внимания от малыша, как делала это весь вечер. Даже во время ужина. — Можно, я его укачаю?

— Конечно. — Он наклонился, чтобы поцеловать сына в щеку, затем меня в мою, прежде чем выскользнуть из детской.

— Хорошо, малыш. — Я взяла Элиаса на руки и отнесла его к креслу-качалке в углу, где он устроился с бутылочкой, которую Пирс приготовил заранее. Потом мы начали качаться, я и этот милый мальчик, который завоевал мое сердце.

— Знаешь, я тоже люблю тебя, — призналась я. — Ты прелесть, мой дорогой.

Элиас был самым счастливым ребенком, которого я видела в своей жизни. Он молча пил из бутылочки, его большие карие глаза не отрывались от моего лица.

Было нетрудно сказать ему, что я люблю его. Ни в малейшей степени.

— Я думала о том, что сказала моя мама. Не все из этого было добрым, но отчасти она была права. Тебе нужна мать, а не просто няня. Не знаю, подхожу ли я для этого. Не знаю, выбрала бы меня твоя настоящая мать или понравилась ли я бы ей вообще, если уж на то пошло.

Я глубоко вздохнула и откинула голову на спинку стула.

— Сегодня, когда мы играли, и я снимала на видео, как ты таращишься в потолок, я подумала о том, что рядом с тобой есть кто-то еще. Кто-то еще кто слушает тебя. Смотрит, как ты переворачиваешься на другой бок. Я так ревновала, что едва могла смотреть.

Эта всепоглощающая ревность захлестнула меня так быстро, что я была ошеломлена.

— Единственный раз такую безумную ревность я испытывала к твоему отцу. Он был в Денвере, заботился о тебе, хотя я этого не знала. Но время от времени я представляла его с другой женщиной и начинала так ревновать, что это портило мне весь день.

Элиас хмыкнул, и когда я опустила взгляд, бутылочка была пуста.

— Уже закончил? — Я подвинулась и положила его к себе на плечо, чтобы похлопать по спине.

Три похлопывания, и отрыжка, вырвавшаяся из его крошечного тельца, была достаточно громкой, чтобы посоперничать с отрыжкой взрослого мужчины.

— Вау. — Я рассмеялась. — Молодец, приятель.

Я погладила его по спине, продолжая укачивать, пока его тело не обмякло и он не отключился. Пришло время поговорить. Все будет хорошо, верно?

Верно.

И, скорее всего, после этого я испытаю оргазм или два. Мне просто нужно было сказать Пирсу о своих чувствах. Всего три коротких слова.

Мое сердце бешено колотилось, когда я осторожно, чтобы не разбудить Элиаса, положила его в кроватку и выскользнула из комнаты.

Дверь в хозяйскую была открыта. Я сделала глубокий вдох, чтобы успокоиться, затем прошлепала по коридору и обнаружила Пирса на кровати.

Его ноги были скрещены в лодыжках. Он сидел спиной к изголовью кровати. А на коленях у него была радионяня.

Судя по серьезному выражению его лица, он слышал то одностороннее признание, которое я сказала его сыну.

У меня внутри все сжалось.

— Э-э, ты все это слышал, не так ли?

— Слышал.

— И?

Он поставил монитор на прикроватную тумбочку, затем встал с кровати и пересек комнату.

— И это несколько меняет направление нашего разговора.

— Правда? — О, боже. Я зашла слишком далеко, признав, что с радостью стала бы матерью Элиаса. Его матерью была Хайди, а не я. О чем, черт возьми, я думала?