— Илларион Иванович Демидов? — Уточнил я, кляня про себя свое равнодушие к краеведению и истории.

— Лугинин! — Сказал как отрезал Демьян и с подозрением. — Али к кому ты, олух, с фатером своим в работу ехал?!

Ссориться с единственным на данный момент источником информации (и по совместительству внештатным осведомителем батюшки) было глупо, поэтому примирительно сказал, что малолетству многое не знаю, да и обеспамятел после хвори. Демьян покосился на меня с ещё большим подозрением:

— Какое малолетство? Шестнадцатый год тебе, Герман, мужик уже считай. К домне-то сразу не поставят, вестимо, а вот если Отто под крыло возьмет…

Тут Демьян поумерил свою словоохотливость, посмурнел и проворчав сквозь зубы что-то про немчуру поганую — погнал меня в «гошпиталь», как он называл палату, где я впервые очнулся. Не став пререкаться и спорить, и так уже наговорил достаточно — пошел на свою лежанку, прихватив полушубок. Анализировать выведанное, по всем прикидкам — конец или что-то около этого восемнадцатого века, если отталкиваться от даты подавления Пугачевского восстания. А может, даже начало девятнадцатого, хоть убей не мог вспомнить, когда всё это происходило. Во время правления Екатерины — это точно. Можно было, конечно, поинтересоваться у Демьяна, кто сейчас Россией правит, но не стоит закапывать себя окончательно.

Свернулся калачиком на дощатом топчане, сверху накинул свой полуперденчик бараний и пригрелся. Вспомнил свою недавнюю депрессию и недовольство в своем временем и горько усмехнулся про себя, воистину: что имеем, не храним, потерявши — плачем. Сейчас бы к благам цивилизации, центральное отопление, интернет, холодильник. Зря про него вспомнил, кстати — в животе снова забурчало и я понял, что голоден как не знаю кто. Натянул полушубок на голову и постарался уснуть, считая овец.

На трехсотой овце с раздражением заворочался на топчане — в избе не просто ощутимо потеплело, а стало жарко. Свернул полушубок, устроив из него подобие подушки, в надежде попробовать уснуть и понял, что сна ни в одном глазу. Тут не сегодня завтра судьба будет решаться, а я в полном неведении, что меня ждет. И не факт, что немец этот Отто — примет участие в моем обустройстве. Я-то ведь не настоящий немец, что сразу же выясниться, при первом разговоре…

Голова разболелась, плюнул на бесплодные попытки уснуть и пошел опять к Демьяну. Всё таки живая душа, и русский, а то от одиночества и неопределенности такая тоска накатила — что хоть волком вой.

— Воды бы попить…

На невысказанный вопрос Демьяна ответил, на что он мне кивнул головой на стоящую в другом углу от печи бочку, прикрытую крышкой и сверху перевернутый ковшик. С удовольствие выдул всё, что зачерпнул и затоптался на месте.

— Исти хочешь небось, немчик? — Уже вполне добродушно поинтересовался Демьян, на что я только отчаянно закивал. — Вот печку протоплю, и запарю кашу на ночь, утром поедим!

Видимо, разочарование на моем лице отразилось так явственно, что Демьян заухал как филин, это он так смеялся, оказывается. После чего повел себя как настоящий русский оккупант — достал откуда-то нож устрашающего вида, на столе развернул серую тряпку, изображающую полотенце, достал оттуда начатую краюху хлеба и откромсал два приличных ломтя. Из берестяной коробчонки зачерпнул соли, аккуратно посыпал оба куска сверх, этими же пальцами вдавив соль в хлеб, один кусок протянул мне, в другой впился зубами сам.

До чего же вкусный этот хлеб оказался! Несмотря на несколько попавшихся на зубы песчинок, надо тут поаккуратней с едой — зубных врачей нет, а может вместо песка и камешек попасться. Не сказать, что наелся от пуза, но хоть чем-то заткнул желудок. Напился ещё раз после «ужина» и с чувством, проникновенно — поблагодарил:

— Спасибо тебе Демьян, от всей души!

Тот отмахнулся, впрочем, без особой злобы:

— Да какая у тебя душа, нехристь, иди почивать. Печь закрою и тоже лягу.

— А какой год сейчас, Демьян?! — Не удержался я, так и свербило узнать точную дату на кой-то черт.

Тот задумался, пожевал губами, будто считая про себя и выдал ответ:

— Семь тысяч двести девяносто второй! Иди спать, немчик, мне завтра тебя ещё обрить надо, до прихода лекаря…

Глава 3.

Разбудил меня колокольный звон, прямо дежавю какое-то, словно никуда и не попадал. Только переехал чуть пониже и левее, сейчас и пруд городской в шаговой доступности, и Косотур нависает своей громадой рядом. И церковь со мной вместе переехала, словно наказание за все кармические прегрешения — и дома поспать не получалось толком по утрам, и здесь. И сам город, как я вчера успел мельком заметить — скукожился до размеров небольшого поселка. Завод только в глаза бросался, чуть ниже плотины у самого подножия горы, да каменная белёная церковь справа на берегу.

Демьян, как и я, разбуженный колоколом церковным — оказался быстрей и первым вышел во двор. Что он там так долго на холоде делал — непонятно, я даже приплясывать у порога начал, дожидаясь его возвращения. Едва приоткрылась входная дверь, как я тут же метнулся на выход, чуть не сбив его с ног. Не слушая, что он там кричит вслед — добежал до нужника и наконец-то испытал блаженное облегчение. Обратно шел не торопясь, с любопытством осматривая окрестности. Вернее — пытаясь рассмотреть, непроглядную темень разбавляли лишь несколько тусклых огоньков, да на небе высыпали неожиданно крупные и яркие звезды.