— Соболезную о скоропостижной кончине вашего фатера! — Во взгляде доктора промелькнуло удивление, которое впрочем, тут же сменилось профессиональным интересом. — Какой же немец в здравом уме захочет в России в православие перейти? Как вы себя чувствуете, херр Фальке?

Как бы он меня в психушку не определил, если они тут есть. Должны быть, куда-то же они своих сумасшедших пристраивают. Надо сбавить обороты.

— Ещё не совсем оправился, Антон Сергеевич. Впрочем, о переходе в православие я только раздумываю, оставшись без родителя. — И чтоб отвлечь внимание от всех несуразностей, которые могли возбудить совсем ненужный мне интерес со стороны лекаря, перевёл разговор. — К слову, что за недуг, который свел в могилу моего батюшку и чуть не лишил меня жизни, нас постиг?

Что-то не то я говорю и не так, судя по удивлению лекаря! Ладно хоть вопрос по его профилю пришелся кстати — сразу начал сыпать латинскими терминами, перечисляя, чем мы точно не болели. Оспу и чуму он отмел сразу, под конец признавшись, что подозревает либо острое пищевое отравление на одном из постоялых дворов, но не исключая при этом и неведомой медицине заразе, поэтому и настаивает на карантине. Затем приказал мне разоблачиться, ощупал меня со всех сторон и даже прослушал дыхание, без всякого опасения приложив ухо к моей груди. Я и раньше к врачам со всем уважением относился, сейчас же вообще преисполнился, осознав какой ценой (и скольким жертвам и лишений со стороны врачей безымянных) известная мне медицина стала таковой…

— Зер гут, зер гут!

Вынес вердикт после осмотра лекарь и пожелав мне скорейшего выздоровления — хотел откланяться. Но тут уж я задержал его, спросив о состояние своих и отцовских личных вещей. И о возможности их получения в скорейшем времени, присовокупив что чувствую стеснение и был вынужден даже прибегнуть к временному займу у Демьяна. Антон Сергеевич вспыхнул и укоряя себя тут же пообещал мне их завтра же передать в полном объеме. А пока достал из портмоне талон какой-то, протянул мне, и посоветовав быть с Демьяном построже — удалился. После его ухода внимательней рассмотрел то, что я поначалу принял за талон, это оказалась обычная денежная купюра этого времени в двадцать пять рублей, с надписью: «Объявителю сей государственной ассигнации платить Московской банкъ дватцать пять рублей ходячей монетой. 1769 года. Санктпетербургъ». Думаю, современную грамматику и лишние буквы алфавита освою без труда…

Вернувшегося вскоре после ухода лекаря Демьяна обрадовал этой ассигнацией и отправил опять за покупками: пусть из еды чего купит, на свой вкус, а себе попросил зубную щетку и порошок, если таковые есть в наличии, полотенце (тут опять возникло недопонимание, сошлись на небольшом отрезе самой дешёвой ткани) и пару иголок с парой же катушек ниток двух цветов, белого и черного. Швейные принадлежности вызвали недоумение и даже протест у Демьяна, выразившиеся в одной фразе:

— Зачем, барин, Аксинья же есть?!

— Ты купи, главное, сам разберусь! Денег то хватит?

— И останется, ни копейки не утаю, барин!

— Тогда и свечей купи, а то сидим впотьмах!

Перед уходом Демьян споро натаскал воды и дров, на этот раз затопив уже саму печь, там, где должно выпекать хлеб и пироги, и где нам предстоит мыться и с довольным донельзя видом отправился за покупками. А я с интересом принялся рассматривать принесенный им брусок сомнительного мыла, по качеству далёкого даже от привычного мне хозяйственного и две бутылки мутного стекла с современным аналогом водки, приблизительно — не меньше литра каждая. По заверениям Демьяна, одна из них хлебное вино, а вторая — именно водка, хотя на первый взгляд идентичные и без этикеток. Не многовато ли будет для дезинфекции?

Сковырнул сургуч, заливавший сверху пробку с первой, с сомнением принюхался, предчувствуя запах самогона дрянного и был приятно удивлен. Попробовал: навскидку двадцать пять градусов, запаха сивухи нет вообще. Распечатал вторую — тоже водка, на вкус чуть покрепче, с ярко выраженным запахом аниса. Анисовка значит! Увлекаться дегустацией не стал, а тут и Демьян вернулся, нагруженный покупками.

Вкус у него оказался непритязательный, из разносолов он притащил большой туес берестяной с квашенной капустой, промерзший насквозь. Зато с клюквой. Тут же ножом наковырял этой капусты в тарелку и поставил размораживаться ближе к печке, остатки вынес в сени. Ещё похвалился бараньей ногой купленной и головой этого же барана. На вопрос, на хрена нам эта голова — стал объяснять, что он с ней намерен сделать. Против такого холодца я ничего не имел, так что одобрил покупки. Далее мне были продемонстрированы лук и чеснок, достаточно мелкие по сравнению с привычными мне сортами. Тоже одобрил, однако решил, что с ассортиментом лавок или базара надо самому знакомиться. Так же Демьян высыпал на стол такую гору медной и мелкой серебряной монеты, что я лишь развел руками — некуда прибрать. Предложил ему на время моего пребывания в больнице самому ведать финансами, после чего деньги со стола испарились в один момент, а я вместо прежнего барина превратился в барина Германа.

Вооружившись монструозного вида ножницами, больше похожими на те, которыми у нас овец стригут — Демьян вначале обкорнал мою шевелюру. С сожалением посмотрел на шикарные, должно быть, если их тщательно вымыть, локоны — затем вспомнил про педикулез и махнул рукой:

— Брей!

А мыться в печке оказалось просто замечательно, несмотря на небольшую тесноту. По уверениям Демьяна, там при известной сноровке и париться с веником можно. К вечеру мы оба сидели за накрытым столом чисто вымытые, я наконец-то в приличной (хотя пока и непривычной), а главное — в чистой одежде. Поглаживал гладко выбритую голову, благоухающую на всю кухню анисом, на плите булькал самый большой чугун с порубленной головой барана, а мы с Демьяном на два голоса пели:

'Когда мы были на войне,

Когда мы были на войне,

Там каждый думал о своей любимой или о жене.

И он, конечно, думать мог, да, он, конечно, думать мог,

Когда на трубочку глядел, на голубой её дымок,

Когда на трубочку глядел, на голубой её дымок.

А он не думал ни о чём, да, он не думал ни о чём,

Он только трубочку курил с турецким горьким табачком.

Он только трубочку курил с турецким горьким табачком'.