Глеб подходит сзади, пока я всё это осмысливаю, и снимает моё пальто с плеч.

— Думаю, мой секрет раскрыт. Я книжный червь.

Улыбаюсь.

— Твоя коллекция впечатляет.

Он исчезает с моим пальто и мгновение спустя снова оказывается совсем рядом. Мы не касаемся друг друга, но я чувствую жар, исходящий от его тела, его горячее дыхание щекочет шею. Он кладет руки мне на плечи, и я вздрагиваю от его прикосновения. Резко, непроизвольно, как от удара током.

— Кто-то на взводе, — говорит он. Он всё ещё стоит сзади, но я слышу улыбку в его голосе. И в этой улыбке мне чудится что-то хищное.

— Это… мы… это… — Снова лихорадочно перебираю в уме подходящие слова. Неуместно, неэтично, аморально, порочно. Нужно быть осторожной, чтобы мой выбор не сводился только к тому, что я его доктор. Это же гораздо сложнее. Это переходит все границы, которые я пыталась выстроить.

— Перестань накручивать себя. — Глеб сжимает мои плечи. — Мы двое взрослых людей по взаимному согласию. Оба одиноки.

Оба одиноки из-за моего мужа.

Из-за меня.

Эта мысль вспыхивает, обжигая виной. Моё одиночество — это приговор, следствие катастрофы, которую я пережила и, возможно, спровоцировала. Его одиночество… оно другое, оно кажется активным выбором, возможностью, а не наказанием.

Он наклоняется и целует мою шею. Мягкие губы вибрируют на коже, когда он говорит:

— Так можно?

Сглатываю и киваю. Слова застряли где-то в горле.

— Я часто думал о тебе на этой неделе, — шепчет он. — А ты думала обо мне?

Только каждую минуту бодрствования… Эта мысль проносится ураганом, сметая остатки самоконтроля. Думала с ужасом, с желанием, с отвращением к себе, с какой-то нелепой надеждой. Думала так, как психиатр не должен думать о пациенте.

Дыхание становится прерывистым, поверхностным. Его прикосновение кажется до дрожи приятным, таким правильным в этот момент, но я точно знаю, что это не так. Когда я не отвечаю, он легонько прикусывает мою шею.

Ахаю.

— Тебе нравится, да? — Снова слышу улыбку в его голосе. — Я не мог перестать думать о том, как ты сказала мне прижать тебя и трахнуть как следует.

Сглатываю, чувствуя, как по телу прокатывается волна жара и стыда. Эти слова… они были вырваны из меня болью, отчаянием, безумием. Услышать их из его уст сейчас, таким спокойным, даже игривым тоном…

— Ты думала обо мне? — повторяет он. — Думала о том, что произошло на нашей прошлой сессии?

Киваю. Это, пожалуй, единственное честное, что я могу с тех пор, как он увидел меня на улице. Всё остальное — игра, притворство, попытка скрыть пропасть внутри.

— Хорошо. — Он целует место, которое прикусил. — Очень хорошо, Марина.

Глеб обвивает мою талию рукой и притягивает к себе, плотно, без зазора. Его тело — такое твердое, такое горячее, словно живой огонь, передающий мне своё тепло сквозь тонкую ткань одежды. Он приникает губами к моей ключице, оставляет влажный след, и глаза сами собой закрываются, голова запрокидывается назад — безвольно, стыдно, но я не могу остановиться, открывая ему доступ, приглашая, хотя где-то на задворках сознания слабым, почти неслышным эхом звучит предостережение, кричит «нет». А потом мы двигаемся.

Идём.

Он ведёт меня, его тело по-прежнему плотно прижато к моему сзади, словно мы одно целое, единый организм, движимый одной целью. Мы проходим через дверной проём. Я вижу кровать, чувствую, как мои колени ударяются о её жесткий бортик. Подчиняюсь его уверенной, властной руке на моей спине, которая толкает меня вперёд, не оставляя выбора, пока моя грудь не утыкается в мягкость матраса.

Глеб нависает надо мной, его тело прижимается к моей спине. Одной рукой он собирает мои ладони и вытягивает мои руки над головой. Его зубы легонько покусывают мочку моего уха, и я не могу сдержаться. Стон вырывается из груди, почти неосознанно.

— Обожаю этот звук, — стонет он в ответ, его голос низкий и хриплый. — Я мечтал об этом каждую ночь с тех пор, как мы были в твоём кабинете.

Его свободная рука скользит между нашими телами, под моим платьем, не встречая сопротивления. Она пробирается между моих ног, нетерпеливо отдёргивает мои трусики в сторону, и вот его пальцы касаются моего влажного, готового принять его лона. Чувствую, как внутреннее напряжение, которое сковывало меня последние дни, начинает таять.

— Ты думаешь, это неправильно, и при этом уже вся влажная, — говорит он, и в его голосе звучит почти триумф.

Два, может быть, три пальца погружаются внутрь. Даже не уверена сколько, всё внимание сосредоточено на ощущении, но от этого я задыхаюсь от неожиданности. Это грубо, без прелюдий, точно как в прошлый раз, когда он взял меня на моём же рабочем месте. Мои глаза закатываются, и ещё один стон, более глубокий, вырывается из меня, когда он начинает двигать пальцами, исследуя меня изнутри.

— Чудесно, — цедит Глеб, его дыхание сбивается. Его пальцы почти полностью выходят, а затем снова погружаются глубже, настойчивее. Даже не успеваю перевести дыхание, прежде чем он делает это снова.