Может он не пишет, потому что знает, что я лгу?

Возможно, врать — не самая лучшая идея. Как и я, он, вероятно, способен распознать ложь. А ведь именно ложь стала причиной того, что я оказалась в этой запутанной ситуации, так ведь?

Меня охватывает тревога, и я задаюсь вопросом:

— То, что я здесь говорю, является конфиденциальной информацией? Я имею в виду, что, безусловно, осведомлена о правилах конфиденциальности между врачом и пациентом. Но нужно ли тебе сообщать детали нашей встречи медкомиссии, раз мои визиты были назначены ими?

Видит Бог, я подписала множество бумаг на слушании, не читая их. Возможно, я утратила право на неприкосновенность частной жизни, как и многие другие права, которые потеряла из-за тебя. Может быть, блокнот, который он держит на коленях, предназначен не столько для записи наших сеансов, сколько для того, чтобы делать заметки о том, о чём ему нужно отчитаться. Может быть…

— То, что сказано в этой комнате, является конфиденциальным, — его голос прерывает мои размышления. — Если ты не будешь приходить на сеансы, мне придется сообщить медицинской комиссии, но всё, что ты мне здесь рассказываешь, будет защищено конфиденциальностью пациента, как и у любого другого пациента, которого мы будем лечить.

Мои руки расслабляются, я делаю глубокий вдох и позволяю себе снова сесть на диван.

— Хорошо, — говорю я, за доли секунды решив, что честность — лучшая политика. По крайней мере, здесь, где эти слова будут звучать только в стенах его кабинета.

— Я отправилась на прогулку, но не стала ходить по магазинам. Я провела весь день, следуя за кем-то.

— Следуя? Ты имеешь в виду, что кто-то шёл впереди тебя? Или ты следила за кем-то без его ведома?

— Без его ведома.

Он кивает, сохраняя бесстрастное лицо, чему мы оба обучены. В последнее время это единственное выражение, которое я ношу, потому что наши эмоции отражаются на лице, а у меня, кажется, их нет.

— Всё в порядке. И за кем ты сегодня следила?

— За мужем погибшей женщины.

Маска доктора Аверина спадает, и его брови расширяются. Ручка, которую он вертит в пальцах, прижимается к блокноту, и он делает несколько записей, прежде чем поднять глаза.

— Расскажи мне больше.

Я долго отвожу взгляд, глядя в окно на покачивающиеся деревья. Когда я наконец говорю, то не смотрю ему в глаза.

— Его зовут Глеб Соловьёв. Он был мужем убитой женщины и отцом убитого ребёнка.

Илья молча обдумывает мои слова. Чувствую, как его взгляд устремляется на моё лицо, но не могу заставить себя встретиться с ним взглядом. По крайней мере, пока.

— Сегодня ты впервые проследила за Глебом Соловьёвым?

Я качаю головой.

— Когда это было в первый раз?

— Вчера.

— И почему ты последовала за ним?

Пожимаю плечами.

— Не знаю. Я увидела его вчера в кофейне. Это был сюрприз, я определённо это не планировала. Он выглядел… счастливым. Я последовала за ним. Думаю, возможно, сегодня я снова решила проследить за ним, чтобы проверить, не было ли это просто маской. Возможно, я застала его в тот особенный момент, когда он только что узнал какие-то хорошие новости. Мне было интересно, вернётся ли он после этого к своему прежнему несчастному существованию.

— И был ли он несчастен? Я имею в виду, в остальное время, когда ты следила за ним?

Снова качаю головой.

— Он казался… нормальным. Но это невозможно.

— Почему нет?

— Как он так может? Как он может быть счастлив после всего, что потерял? Иногда я просыпаюсь в холодном поту, и меня преследует картинка, опубликованная в газете на следующее утро после аварии. Брезент, прикрывающий крохотное тельце. Изображенная Hello Kitty на земле в шаге от него. С чем он должен просыпаться каждый день? Потерять невинного ребёнка и любовь всей своей жизни? Он сделал ей предложение во время пьесы «Сон в летнюю ночь».

Доктор делает новые записи в своём блокноте.

— Если бы мы могли, я бы хотел немного разъяснить ситуацию. Я прочитал твоё дело, которое прислала медицинская комиссия. Но в нём не упоминаются подробности о семьях погибших. Ты знала семью Соловьёвых до аварии?

— Нет, мы никогда не встречались.

— Тогда откуда ты знаешь, как Соловьёв сделал предложение?

Я поднимаю глаза и впервые встречаюсь взглядом с доктором.

— Интернет. Глеб Соловьёв преподает в университете. Он профессор английского языка, специализирующийся на Шекспире. То, как он сделал предложение, отмечено в его биографии. Он называет её своей Джульеттой. Я сидела под деревом, пока он сегодня преподавал уроки, и читала всё, что появлялось в результате поиска. Вот так я провела время, пока ждала.

Илья, не в силах сосредоточиться, переводит взгляд с одного предмета на другой.

— Если вы никогда не встречались, как ты узнала, что это Глеб Соловьёв, когда вчера столкнулась с ним?

— Я уже видела его раньше. В ночь аварии, когда я была в больничном холле. Врач сообщил ему, что его жена и ребёнок погибли. Он рухнул на пол, не в силах сдержать слёз. Воспоминание о его лице — это то, что я никогда не смогу забыть. Хотя вчера вечером, когда я следовала за ним домой, я также проверила имена в почтовых ящиках в вестибюле его здания, просто на всякий случай. Это был он.