— Хорошо, Адам, — государь со стола бумагу взял. Ему протянул. — Потом посмотришь. А сейчас иди себе…

Адам поклонился, да и вышел, и только за дверью бумагу развернул.

Охнул, а возвращаться, да в ноги кидаться как-то и поздно было.

Государь его придворным лекарем назначал. И жалование положил в четыре раза больше, чем у Адама ранее было, и дом ему на Ладоге жаловал.

Хотя ежели по-честному, боярышня все это втройне заслужила.

Надеялся Адам, ее без награды не оставят. А еще сожалел немножечко о несбыточном.

Положа руку на сердце… вот на такой, как боярышня, и надобно бы жениться лекарю. И опора, и помощь, и сама сведуща, не жена была б, а клад. Ах, какая жалость, что боярышня она! Такое сокровище дураку достанется!

Боярин Репьев вслед за лекарем явился. Государь и переговорить с патриархом не успел, боярин доклад принялся делать.

— Государь, блюда собаке дали съесть, от заливного дворняге плохо стало, скончалась она. По приметам — настойку бешеницы в еду подлили, только в заливное, в других блюдах нет ничего. * Две боярышни, Орлова да Васильева заливное отведали, боярышня Заболоцкая чудом жива осталась. Она уж собиралась, даже кусочек в рот положила, да отвлеклась на соседку, а потом и поздно было.

*- да, красавку называли по-разному. Красуха, сонная одурь, бешеная ягода, вишня бешеная, белладонна европейская, бешеница — и это неполный список. Прим. авт.

— Заболоцкая?!

— Она сама свое место за столом указала. Могла и отравиться, государь, верно все.

— А остальные боярышни?

— Другие блюда предпочли, государь.

— Кто яд подмешал — не нашли?

— Ищем, государь.

Борис только головой качнул.

Убийцу Ижорского ищем, отравителя — ищем. Службу создавать надобно, коя будет такими делами отдельно заниматься. Вот, как во Франконии.

— Ищи, боярин. Слуг расспроси.

— Тут такое дело, государь. Слуг я всех опросил, люди мои хорошо поработали. Клянутся они и божатся, никто чужой на поварню не заходил. И яд никто подсыпать не мог, не знал ведь никто, что блюдо это для боярышень.

— Почему?

— Одно заливное готовилось, государь. Потом повар его по блюдам разложил — и наверх отправил. Мы другие блюда проверили, а там яда нет. Получается, что его или слуга, который блюдо нес, отравил, или яд потом добавили. Кто-то из боярышень.

Борис с патриархом переглянулся.

— Кто первый пришел? Кто первая?

— Боярышня Мышкина.

— Прикажи слугам ее комнату обыскать. Кто ее знает, может, и она это? Я б ее расспросить приказал как следует, да Фома Мышкин против будет.*

*- сыскная наука в те времена находилась в зародыше. И показания частенько добывались пытками. Прим. авт.

Судя по лицу боярина Репьева, он бы и боярина Мышкина допросил жестко. С плетьми, да железом каленым. Нельзя, вот! А жалко!

— А еще…

— И остальных боярышень обыскать. Кроме пострадавших и Устиньи. Сам понимаешь, осторожно надобно, аккуратно.

Репьев кивнул.

— Сделаю, государь.

И вышел вон.

Борис с патриархом переглянулся.

— Орлову и Васильеву я домой отправлю. И подарки им сделаю богатые.

— А остальные останутся?

— Отравительницу сыскать надобно. Когда б не боярышня Заболоцкая, было б у нас три покойницы.

И с этим патриарх согласен был.

— Ох, государь, на что только бабы не готовы ради выгодного брака!

— На всё готовы, владыка, и втройне плохо, когда баба за своим желанием берегов не видит.

И спорить с этим было невозможно.

Вивея по комнате металась, ровно лисица бешеная.

Страшно? Ой как страшно-то, мамочки родные!

Вот травила девок — и не боялась, легко рука шла. А сейчас… убивать не страшно, страшно попасться. Как подумает, что с ней сделать могут, так по позвоночнику морозом продирает!

А ведь пузырек с настойкой не выкинула она! Не смогла!

Не успела попросту.

А когда, как было его выкинуть, ежели то слуги, потом боярышни явились, суматоха поднялась. Была б то трава сухая, али порошок какой — его подсыпать проще, и следов не осталось бы, а капли — пузырек, улика. Могла б Вивея — она б пузырек кому из присутствующих подсунула, да вот беда — не умела она по карманам лазить. На то навык потребен, а откуда он у дочери боярской?

Не получится у нее, и пытаться нечего, шум поднимется, поймают за руку, считай, тут и кончено все будет.