Но ведь был же ужасный случай, когда Маджид, совершая вечернюю морскую прогулку, проплывал в лодке мимо дома Баргаша, и из окон, обращенных к морю, по ней открыл огонь сам Баргаш! Пули, вздымая брызги, ушли в тихую воду бухты, а законный наследник, обвиненный в попытке убить султана, клялся, что не знал, кто находится в лодке, ведь уже смеркалось, и стрелял он шутки ради, с целью попугать неизвестных людей. Поскольку никто не пострадал, этому поверили — все, кроме Маджида, он наотрез отказывался принимать Баргаша. Лишь под нажимом французского консула, поддержанного командующим французскими войсками на восточном побережье Африки, который прибыл с визитом на тридцатипушечном корабле, он несколько смягчился.

Салме до сих пор не приходило в голову усомниться в словах Баргаша или увидеть в том инциденте нечто большее, чем глупая шутка. Она считала, что ее удалой брат не промахнулся бы и полдюжины раз по такой легкой цели, если бы имел дурные намерения. Это убеждало ее больше, чем его оправдания. Но теперь она засомневалась, и ей стало страшно. Страх заставил ее подняться, подойти к окну, встать коленями на каменный подоконник и поглядеть вниз сквозь резную деревянную решетку.

Бейт-эль-Тани, как и дом Баргаша, стоял фасадом к морю; до голубой, бьющейся о берег воды можно было добросить камнем. Салме увидела проплывающую маленькую лодку. Словно бы созданную ее встревоженными мыслями, потому что Маджид плыл тогда точно в такой же. Торговец-индус сидел, развалясь, на корме, рабы сгибались над веслами, и Салме ясно видела их лица.

Это зрелище успокоило девушку, ей казалось, что любой человек сможет попасть в них камешком, и тем более пулей из пистолета. Значит, Баргаш говорил правду — или, в крайнем-случае, полуправду, она почти не сомневалась, что он прекрасно знал, кто сидит в лодке, и хотел напугать Маджида! Но тут нет ничего страшного, раз это шутка. А шутка ли? Солнце тогда не светило, как теперь…

В душу ей снова закралось холодное сомнение, шепчущее, что тогда уже почти стемнело, и легко было ошибиться в расстоянии до движущейся цели. Мог ли Баргаш?.. Неужели Баргаш?..

Салме резко отпрянула от окна, задрожав так, что застучали зубы, и наблюдавшая за ней Чоле спросила, как она себя чувствует.

— Ты все утро неважно выглядишь. Не лихорадка ли у тебя?

Салме выдавила улыбку и ответила, что чувствует себя прекрасно, но Чоле, похоже, не поверила и, отпустив служанок, отправила недовольного Абд-иль-Азиза в дом к брату. А когда они ушли, вновь обратилась к единокровной сестре:

— Чего ты боишься, Салме? Скажи.

— Я не боюсь. То есть… — Она сплела руки так, что тяжелые браслеты ударились друг о друга со звоном, будто колокольчики, и с жалким видом произнесла: — Я просто иногда думаю, куда приведут нас все эти интриги и обманы.

Чоле засмеялась и беззаботно сказала.

— К победе, разумеется. Куда же еще? Ждать осталось недолго. Когда мы победим и Баргаш благополучно сядет на трон, снова настанут времена счастья, мы с тобой получим в награду славу и власть. Баргаш даст нам все, чего пожелаем: драгоценности, платья, коней, рабынь, дворцы — нужно будет только попросить. Вот увидишь!

— А Маджид? — чуть ли не шепотом спросила Салме. — Что будет с ним?

Чоле резко поднялась в гневе зазвенев серебряными браслетами на ногах, и хрипло спросила:

— Какое это имеет значение? Чего о нем беспокоиться? Нужно только свергнуть его. И поскорее!

— Чоле, а ты… ты не…

Салме не смогла досказать. У нее язык не поворачивался произнести: «А ты не прикажешь его убить?» Но обращенный на нее взгляд Чоле стал презрительным, понимающим — и странно расчетливым. Она не могла терять приверженцев дела, которое считала своим, не могла и пойти на риск пробудить у младшей единокровной сестры сочувствие к Маджиду: Салме знала слишком много и была мягкосердечной, Будет катастрофа, если сестра переметнется в другой лагерь и все расскажет. Понимая это, Чоле бросилась к ней, со смехом обняла, а потом, отстранясь и держа вытянутыми руками за плечи, весело спросила:

— Ты что, вправду, считаешь меня чудовищем, способным покуситься на жизнь одного из братьев? А?

Салме покраснела, засмеялась и покачала головой, успокоенная и дновь Попавшая в паутину любви и восхищения этой очаровательной старшей сестрой, неизменно доброй к ней.

— Нет, конечно, — возразила она. — Как можно? Это просто… беспокойство… а потом приходилось ломать голову, что говорят эти чужеземки. Они очень приветливые, добрые, но, хотя очень стараются, понять их трудно.

— Пусть тебя это не волнует! — резко сказала Чоле, выпуская ее. Они редко говорят что-то, достойное внимания.

— Чоле, почему ты питаешь к ним такую неприязнь?

— Я думала, это вполне понятно. Но раз не знаешь, скажу: потому что они чужеземки и неверные. Потому что им недостает образованности, благовоспитанности и скромности, потому что они невежественные, громкоголосые и бесстыдные. Потому что у них нет хороших манер, они одеваются и ходят без изящества, появляются на улицах с открытыми лицами, будто шлюхи. И потому что неприятно пахнут. Вот почему! Удовлетворена?

— Думаю, ты к ним слишком сурова. Они в этом невиноваты, потому что понятия не имеют о подобных вещах. Может, попытаемся просветить их? Мы бы могли многому научить этих женщин, и, уверена, они будут нам за это благодарны.