— По традиции мы не вмешиваемся в управление и политическую жизнь других стран, не суемся в их внутренние дела. Нужно оставаться нейтральными; если не в мыслях, то, по крайней мере, в поступках. И не создавать впечатления, что становимся на чью-то сторону, поскольку в противном случае окажемся перед всем миром на тех же позициях, что и британцы. Позициях вмешательства в чужие дела, угнетения, подавления — и войны. Основатели Америки и многое нынешние ее храждане бежали от угнетения и бесконечных войн. Стремились к миру, свободе и, видит Бог, получили их. Однако самый надежный способ утратить полученное — это позволить себе вмешиваться в сомнительные внутренние раздоры чужих государств. Если Анри Тиссо и безмозглый Хьюберт Плэтт разрешают своим женщинам участвовать в интригах против султана, это не мое дело. Однако я не допущу, чтобы моя дочь совалась во что-то сомнительное. Или моя племянница.

— Нет, но ведь!..

Эти слова прозвучали протестующим писком. Консул резко повернулся, сверкнул на жену глазами и громко сказал:

— Или вы, миссис Холлис. Я этого не потерплю. В последнее время, послушав вашу дочь, можно подумать, что она занята агитацией перед президентскими выборами, и Баргаш — ее обожаемый кандидат. Она принимает его сторону, и ей, несомненно, это кажется очень волнующим — словно роль в пьесе о Порочном Султане и Благородном Наследнике. А на самом деле Кресси суется в личную ссору цветных людей — примитивных, необузданных, не понимающих нашего образа мыслей и жизни, готовых ради достижения своих целей пролить кровь родного человека. Что ж, ей придется найти для совместного времяпровождения кого-то еще, потому что я не позволю членам моей семьи совать нос в дела, которые их не касаются, или участвовать в разжиганий бунта против правителя той территории, куда я приехал как аккредитованный представитель своей страны. Это в, высшей степени постыдная глупость и, клянусь Богом, ей будет положен конец!

Сеида Салме, дочь покойного великого султана Саида, Оманского Льва, сидела, подобрав под себя ноги, на шелковом ковре в одной из верхних комнат Бейт-эль-Тани и читала вслух «Хронику имамов и сеидов Маската и Омана»:

«Тогда султан ибн аль-Имам Ахмед ибн Сади отправился в Неваз и велел верным людям ехать в эль-Матрах, ждать там в засаде Хасифа и отправить его связанным в Маскат, там запереть его в Западном форте, содержать без воды и пищи, пока не умрет, а затем вывезти тело на лодке и бросить в море подальше от берега. Они исполнили это к великой радости султана, который затем отправился в эс-Сувейк, находившийся тогда в руках его брата, Саида ибн эль-Имама, и захватил…»

Мягкий голос Салме плавно затих, большая книга сползла с ее колен на ковер, и ветерок, проникающий сквозь прорези в ставнях, резко, назойливо зашелестел пергаментными листами.

Других звуков в этой увешанной зеркалами комнате, погруженной в зеленый полумрак, не раздавалось. До Салме доносились стук сковород и кастрюль, пронзительные голоса служанок, живущих на первом этаже, плеск моря, мелодичные крики продавца кокосовых орехов и негромкий городской гул. Мирные, привычные, повседневные звуки, когда-то означавшие покой и безопасность. Когда-то…

Очевидно, думала она, в такой семье, как у отца, неизбежны ссоры, вражда и шумные разногласия; хотя у старого султана в течение многих лет была всего одна законная супруга, гарем изобиловал сарари — наложницами всех цветов и оттенков от голубоглазых, перламутрово-белых черкешенок до черных, как смоль, абиссинок — чьи дети имели право называться сеидами. Но эта огромная масса единокровных братьев и сестер, которые вместе с матерями, бабушками, тетями и дядями, племянниками, племянницами и легионами услужливых рабов обитали в занзибарских дворцах и переполняли добрый десяток загородных султанских домов, жила в общем и целом счастливо под благожелательным приглядом Оманского Льва, и лишь после его смерти все изменилось.

Как будто, горестно размышляла Салме, мир и довольство приказали долго жить и легли вместе с ним в могилу. Временами она просыпалась среди ночи и беззвучно плакала по всему утраченному — по некогда великой империи отца, теперь разделенной между его сыновьями; по веселым, беззаботным дням детства, когда ссоры жарко вспыхивали и быстро гасли, будто костер из сухой травы. Теперь же тлеющие, непримиримые распри раздирают семью, казавшуюся счастливой и дружной.

Рассеянный взгляд остановился на ее отражении в одном из больших, потускневших от муссонной влаги зеркал. При виде легкого блеска драгоценных камней в медальоне на лбу она вспомнила одно давнее утро: золотисто-голубое утро во дворце Мотони, когда она удрала от няни и побежала к отцу, впопыхах не надев усеянное драгоценными камнями украшение, схватывающее в пучок все ее двадцать косичек, и бренчащие золотые монеты, подвешивающиеся к концу каждой. Отец отругал ее за появление перед ним в неподобающем виде и пристыженную отослал к матери… То был единственный раз, когда он рассердился на нее. Единственный миг гаева на ее памяти за все эти солнечные, счастливые, невозвратные годы.

Бейт-эль-Мотони был любимым дворцом ее отца. Он стоит вдалеке от шума, вони и суеты города, в окружении пальм, зеленых рощ и садов с цветниками, высокий, беспорядочный, многоэтажный. Его обращенные к морю окна ловят сильное, прохладное дыхание пассатов. В красочных, шумных комнатах жило дружно и согласно множество сарари, окруженных детьми, служанками, рабынями, евнухами, а всеми правила единственная законная жена султана, бездетная, безобразная, властная сеида Аззебинти-сейф.

Пока старшие шили и сплетничали, навещали друг друга или проводили долгие часы в банях, дети учились читать и писать, ездить верхом на горячих арабских скакунах отца и плавать на каяках у коралловых берегов. Кроме того, там были сады для игр, бесчисленные животные, которых дети кормили и ласкали — павлины, котята, обезьяны, попугаи и ручная антилопа.

Жизнь на женской половине Мотони шла весело, беззаботно, роскошно, и не было нужды строить планы на будущее. Долгие солнечные дни с непременными пятью намазами, предписанными Священной Книгой, текли заведенным порядком, создающим приятное ощущение безопасности и постоянства. Салме даже не приходило в голову, что этот порядок может быть когда-то нарушен. Но все же это произошло. До Занзибара дошли тревожные вести о беспорядках в далеком Омане, и султан Саид с несколькими сыновьями и громадной свитой придворных, слуг и рабов отплыл в Маскат — столицу Омана, важнейшее из его владений.