Услышав приглушенный скрип дверных петель и легкий лязг защелки, Геро подалась вперед и вгляделась вниз. Но в темном саду ничто не шевелилось, и когда секунды через две она услышала хруст быстрых, осторожных шагов по толченым раковинам садовой дорожки, она с испугом поняла, что кто-то тихо прошел по террасе и спустился по ступенькам.

Темный силуэт, сопровождаемый огоньком, мель-кнул на фоне более светлых клумб и почти тут же скрылся среди апельсиновых деревьев в дальнем конце сада. Геро ждала скрипа садовой калитки, и когда он раздался, с удивлением обнаружила, что дрожит. Это нелепо, сказала она себе, это может лишь означать, то Джошуа, личный слуга дяди Ната, спящий обычно на задней лестничной площадке, чтобы его можно позвать в случае необходимости, дождался, пока хозяин заснет, а потом отправился в город на какое-то свидание.

Поднимать тревогу имело смысл, если бы кто-то вошел. Но выйти мог лишь кто-то живущий в доме. Некрасиво и глупо будить Клея или дядю Ната, чтобы доставить неприятности Джошуа или ночному сторожу. Все же этот инцидент встревожил ее, и вдруг смрад города, аромат гвоздики и диковинных цветов, заполняющие комнату, стали запахом таинственности и продажности, запахом Востока…

Геро содрогнулась опять и, задернув штору, вернулась в постель, но заснуть не могла. Потом ей неожиданно вспомнилось, что человек, так тихо выходивший из дома, курил сигару. Значит, то был дядя Нат или Клей, и беспокоиться нечего. Только вот зачем Клею…

Геро зевнула и погрузилась в сон.

— процитировал Эмори Фрост, жестикулируя рукой, 8 которой держал стакан. — Любопытно, что сказал бы Мильтон об этих райских фимиамах, если б хоть раз вдохнул запах Маската в жаркую ночь. Или этого целебного места!

Он поднял голову и потянул носом воздух.

— Ветер сменился. Завтра будет дождь — пришел муссон.

Маджид облизнул указательный палец, поднял его и через полминуты опустил руку со словами:

— Тебе померещилось. Никакого ветра нет, ни малейшего дуновения. Ты пьян, мой друг.

— Может быть. Но не настолько, чтобы не заметить перемены в воздухе. Ветер скоро задует, и через день-другой твой город-клоака станет вновь пригодным для проживания.

Маджид, пожав плечами, сдержанно сказал:

— Видимо, у белых очень чувствительные носы. Нас дурной запах на улицах особо не волнует. Он проходит, не принося вреда.

Вот тут ты ошибаешься. Вред от него большой. Он порождает болезни.

— Ерунда! Ты такой-же, как доктор-англичанин, добрый полковник Эдвардс и новая американка, похожая на мальчишку в женском платье. Она не дает покоя моим бедным министрам жалобами на мусор, который люди выбрасывают на улицы или на пляжи. А куда еще его выбрасывать? Не держать же дома — с таким запахом! Вот пойдут дожди, и все смоют.

— А потом прекратятся, и вновь начнется сухой сезон. Я знаю! Все вы лодыри и негодники.

— Ты хочешь, чтобы я транжирил доходы на снос старых строений и строительство канализации? Или содержал целую армию рабов для ежедневной уборки мусора?

— Господь с тобой! Я не жалуюсь. Вернее, не очень. Иногда эта вонь меня донимает, но она лучше, чем смрад Прогресса и Карболки. К тому же, доходы ты уже истратил. Или я ошибаюсь?

Маджид горестно вздохнул.

— Увы, ты прав. Но даже если б они были целы, люди подняли б меня на смех за трату денег на уборку грязи. И не поблагодарили б за вмешательство в их образ жизни. Английский доктор говорит, что если бы я только заставил своих подданных держать улицы чистыми, стало б меньше болезней и смертей, больше детворы доживало до зрелости, больше мужчин и женщин — до старости. Лечить больных — дело хорошее; но вмешиваться таким образом в планы Аллаха глупо, поскольку Всевышний является и Всемудрым. Если б не было болезней и все дети доживали до зрелости и старости, то в мире поднялось бы черт знает что, ведь любому дураку ясно, что со временем для всех просто не хватит места.

— Аллах, — сказал Рори, — несомненно, способен изобрести другиё способы избавлять мир от перенаселения. А если не захочет, люди наверняка позаботятся об этом сами. Это у них всегда хорошо получалось.

Маджид воспринял шутку с кривой усмешкой.

— Верно. Потому что не научились воспринимать мир такими как его создал Аллах, и вечно пытаются что-то в нем изменить; как будто Аллах и Пророк не знали, что лучше всего для них и для мира. А хуже всех тут постоянно сующиеся во все люди с Запада. Ты можешь не поверить мне, но знаешь, чем занялась эта рослая племянница американского консула?

— Прекрасно знаю! — ответил Рори с усмешкой. — Она сочла своим долгом помогать твоему брату Баргашу в надежде, что он окажется более просвещенным правителем, чем ты и согласится положить конец работорговле.

— Баргаш? Но ведь он бы… Она не может знать, что у него на уме!

— Она и не знала. Наверное, твои сестры и Баргаш внушили ей эту мысль, руководствуясь своими планами.

— Видно, бедняжкане в своем уме. Я знаю, что она интересуется этим делом, но думал, из симпатии к Чоле, нашей красавице. Но я не об этом вел речь. Нет. Она покупает рабов через садовника своего дядюшки, пса-лого негра по имени Бофаби. Этот человек — освобожденный невольник, и, видимо, поэтому она считает, что он будет относиться к ним с большим сочувствием, чем араб, думает, что как только он купит негров, они получат свободу. Ей невдомек, что у Бофаби есть за городом небольшая ферма, и что на деньги, взятые для покупки и содержания негров, он прикупил земли, заставляет купленных рабов трудиться там, не разгибаясь, и вскоре разбогатеет. Ей говорит, что якобы платит высокие цены, покупает рабов больше, чем на самом деле; и платит ее служанке, Фаттуме, чтобы та расписывала, как довольны и счастливы негры, которых Бофаби купил и «освободил». Должно быть, ее действительно поразил Аллах!