И сейчас же, перекрывая голоса шпаг и пульсирующий ровный гул пещеры, послышался громкий крик Ииркана:

— «Шпага Печали»!

И «Шпага Печали» поднялась вверх, чтобы отразить удар «Повелительницы Бурь» и сделать выпад против Эльрика, который отскочил в сторону и ударил «Повелительницей Бурь» сверху вниз и сбоку; удар этот на мгновение потряс Ииркана и Шпагу Печали, и принц на секунду отступил назад. Но следующий выпад Повелительницы Бурь снова был отражен. И следующий, и еще один. Если Эльрик и Ииркан были фехтовальщиками, примерно равными по классу, то и шпаги были одинаковыми: каждая из них обладала собственной волей, хоть и служила своим владельцам. Звяканье металла о металл постепенно переросло в дикую металлическую звонкую песню, которую пели две шпаги. Радостную песню, как будто они были счастливы, что, наконец, опять бьются, как встарь, хотя на этот раз воевали одна против другой.

Эльрик почти не видел своего двоюродного брата, лишь иногда мелькала сквозь занавес стали его темное дикое лицо. Внимание Эльрика почти целиком было приковано к двум черным шпагам, потому что, казалось, шпаги эти бились сами, и ставкой была жизнь одного из бойцов (а возможно, и обоих), подумал Эльрик, а соперничество между Эльриком и Иирканом было пустым звуком по сравнению с братским соперничеством между шпагами, которые словно искрились от удовольствия сравнить, кто из них сильнее после тысячелетий бездействия. И это наблюдение, сделанное им, пока он бился — и бился за свою жизнь так же, как за свою душу, — дало Эльрику возможность обдумать свою ненависть к Ииркану. Да, он убьет Ииркана, но не по другой воле, пусть даже могущественной, а по своей собственной. Нельзя было целиком отдаваться во власть этим черным шпагам.

Острие Шпаги Печали мелькнуло у его глаз, и Повелительница Бурь поднялась, чтобы еще раз отразить удар. Эльрик больше не бился со своим братом. Всей своей волей он боролся с волей двух черных шпаг. Повелительница Бурь, метнулась к открывшемуся на долю секунды горлу Ииркана. Эльрик вцепился в шпагу, оттаскивая ее назад, тем самым пощадив брата. Повелительница Бурь почти взвыла от негодования, как собака, которой не дали укусить грабителя.

Эльрик заговорил сквозь сжатые зубы:

— Я не буду твоей марионеткой, рунная шпага. Если нам суждено быть вместе, если мы связаны с тобой одной судьбой, то мы должны сейчас научиться понимать друг друга.

Шпага, казалось, заколебалась, потом перестала биться сама, и ее захват в руке Эльрика ослаб. Тут же ему пришлось защищаться против молниеносной атаки Шпаги Печали, которая, в свою очередь, словно мгновенно почувствовала свое преимущество.

И тогда Эльрик ощутил, как огромный свежий поток энергии вливается в его правую руку, разливаясь по всему телу. Да, вот что могла делать эта шпага. С ней он не нуждался ни в каких травах и снадобьях, и с ней он никогда больше не будет слабым. В мирное время он будет триумфально править. В битве он будет горд. Теперь он может путешествовать один, никого и ничего не боясь. Казалось, шпага сама подсказала ему эти мысли, когда он отражал молниеносную атаку Ииркана.

А что надо будет шпаге взамен? Он это знал. Шпага сказала ему об этом без всяких слов. Повелительнице Бурь нужна битва, сражения, потому что в этом была основе ее существования. Повелительница Бурь должна была убивать, потому что в этом черпала она свою энергию, в жизнях и душах людей.

Эльрик заколебался, и в этот момент Ииркан громко закричал и кинулся на него, так что Шпага Печали ударила его по шлему, и он был отброшен назад, и упал, видя, как Ииркан поднимает обеими руками шпагу, чтобы воткнуть ее рунное лезвие в его тело.

Эльрик знал, что сделает все возможное, чтобы избежать судьбы, при которой душа его будет выпита Шпагой Печали, а сила его напоит силу принца Ииркана. Поэтому он резко откатился в сторону и поднялся на одно колено. Потом он повернулся и поднял Повелительницу Бурь, держась одной рукой в перчатке за ее лезвие, а другой — за рукоять, чтобы отразить тот мощный удар, который готовил принц Ииркан. И две черные шпаги застонали, как от боли, и они задрожали, и черное сияние начало литься с них, как кровь льется из человека, пронзенного многими стрелами. И Эльрик, все еще стоящий на колене, был отодвинут каким-то непонятным ему образом от этого черного сияния, задыхающийся, оглядывающийся по сторонам в поисках так же внезапно и непонятным образом исчезнувшего принца Ииркана.

И тогда Эльрик понял, что Повелительница Бурь опять говорила с ним. Если он не хочет умереть от лезвия Шпаги Печали, тогда он должен принять то условие, которое ставила ему Черная Шпага. Эльрик твердо сказал:

— Он не должен умереть! Я не убью его, чтобы доставить тебе удовольствие!

И сквозь черное сияние выбежал Ииркан, ревущий, рычащий, размахивающий рунной шпагой. И вновь Повелительница Бурь сама ринулась в открывшееся место, и вновь Эльрику удалось удержать ее, Ииркан был только задет. Повелительница Бурь нетерпеливо извивалась в руках Эльрика.

— Ты не будешь моей госпожой, — сказал он.

И, казалось, Повелительница Бурь поняла и стала спокойнее, будто покорилась неизбежному. Эльрик рассмеялся при мысли о том, что сейчас он покорил рунную шпагу, и что, начиная с этого времени, он будет ее господином, а она будет делать только то, что он ей прикажет.

— А сейчас мы разоружим Ииркана. Мы не убьем его, — и Эльрик поднялся на ноги.

Лезвие Повелительницы Бурь мелькнуло с такой молниеносной быстротой, на которую не способна даже тонкая боевая рапира. Оно сделало финт, другой парировало, пошло в атаку. Ииркан, который уже ухмылялся в предвидении победы, вновь зарычал и попятился назад, а лицо его вновь исказилось ненавистью. Теперь Повелительница Бурь полностью подчинялась приказам Эльрика. Она делала те самые движения, которые хотел делать Эльрик. И Ииркан, и Шпага Печали, казалось, были недовольны таким поворотом событий. Шпага Печали зазвенела, как бы удивляясь поведению своей сестры. Эльрик ударил Ииркана по руке со шпагой, разрезал одежду, кожу, мышцы, затронул кость. Кровь хлынула потоком, покрывая рукоять рунной шпаги. Она была очень скользкой, Ииркан почти не мог удержать шпагу в руке. Тогда он взял ее двумя руками, но даже так был не в состоянии твердо держать ее.