– Алёна?
– зовёт Кир.
– Ты идёшь?

Девушка оборачивается, встречаясь с ним взглядом, и с трудом сглатывает. В весенних радужках, оказывается, очень легко потеряться.

– Да, иду.

После этого парень вполне мог встать и уйти, но Авдеев не отходит ни на шаг и ждёт пока Алёна соберёт вещи, чтобы вновь их у неё забрать. И это ничуть не помогает ей в том, чтобы перестать прокручивать в голове возникшие вопросы.

Зачем, Кир? Зачем я тебе?

На его месте она бы в свою сторону даже не смотрела. Отрадная бы держалась от странной девчонки с пустым взглядом как можно дальше и как можно дольше не замечала бы себя среди толпы, в которую, к своему собственному сожалению, никак не могла вписаться. Ни худобой, ни шрамами, ни грязными тайнами. В ней видели и чувствовали паршивую овцу, что всеми силами старалась быть как все, вот только понятия не имела что для этого нужно сделать. Даже сейчас, шагая бок о бок с сыном мэра - золотым мальчиком, за внимание и общение с которым боролись сверстники, она вместо того, чтобы воспользоваться моментом, молча пялилась себе под ноги.

Ты безнадёжна, Отрадная.

Беспросветна.

Ты совершенно, напрочь, отчаянно глупа.

Тяжёлый вздох, сорвавшийся с губ, не остаётся незамеченным одногруппником. Парень поворачивает голову в её сторону и спрашивает:

– Что, Алёна?

Его взгляд и прямота почему-то вызывают румянец на щеках и удушливое желание не сдерживаться, рассказать отчего так тесно в груди, но девушка лишь прячет лицо за волосами и продолжает молчать. Потому что молчание лучше правды, а незнание лучше заданных вслух вопросов, ответы на которые она не готова услышать. Вот только Авдеев считает иначе.

– Я же не отстану, Отрадная.

Она опускает голову ещё ниже, надеясь, что Кир всё-таки передумает, но вместо этого он вдруг протягивает руку, запускает пальцы в волосы и осторожно заправляет их ей за ухо, тем самым лишая девушку укрытия.

– Не отстану, Алёна, - повторяет решительно и твёрдо.
– Не отступлю.

Её щёки краснеют ещё сильнее и Отрадная нервно поправляет ворот рубашки, абсолютно не зная, как себя вести. Сказать, что всё нормально, когда очевидно, что это самое “нормально” давно отсутствует в её жизни? Перевести разговор на другую тему? Или отрезать так часто повторяемым раньше “Не твоё дело, Авдеев!”?

– Мне нужно с тобой конфликтовать, чтобы ты была разговорчивее?
– он будто слышит её мысли, а девушка в свою очередь слышит в его голосе горькую усмешку. И из-за этого болезненно сжимается сердце.
– Тебе легче меня ненавидеть, чем…?

Коридор университета во время длинного перерыва между парами - не самое лучшее место для таких разговоров, но золотого мальчика это не волнует. Кир смотрит на неё пристально. Смотрит так, как умеет только он. И от этого сердце сжимается ещё раз, но не болезненно, как пару секунд назад, а с трепетом. Волнительно. Почти сладко.

Почему ты не договорил, Кир?

Легче ненавидеть, чем… Чем спокойно общаться? Чем дружить? Или… Что именно ты имеешь в виду?

Алёне не хватает сил взглянуть в глаза напротив. Она лишь мажет робким взглядом по его лицу и облизывает сухие губы. Кажется, что посмотри она в зелёные радужки дольше мгновения и случится что-то, с чем ей абсолютно точно не справиться. Это “что-то” наверняка имеет название, но в голове сейчас почему-то пусто и шумно одновременно. И трудно сосредоточиться на чём-то или ком-то другом, кроме парня, стоящего рядом. Внимание, чувства и ощущения фокусируются лишь на нём. Благодаря этому она замечает родинку на его шее с правой стороны, едва различимые веснушки на носу и приоткрытые губы, срывавшееся дыхание с которых тревожит её волосы на макушке.

Как же ты близко, золотой мальчик.

И внутри, за рёбрами, кажется, места совсем нет, но сердце продолжает сжиматься и с каждой секундой всё быстрей и быстрей, словно куда-то торопится. Словно оно куда-то или к кому-то спешит, наивно полагая, что его кто-то ждёт. Девушка пытается его успокоить. Тянет носом воздух и на мгновение задерживает дыхание, но оно не слушается. Оно просто не желает её слышать.

– Алёна….?

Золотой мальчик ждёт от неё ответа, продолжая смотреть так, будто никого и ничего вокруг, кроме них вдвоём, не существует. Будто мир, жестокий и несправедливый, не имеет для него никакого значения. Будто этот разговор, несвоевременный и вспарывающий то, что было зашито-залатано наспех дрожащими пальцами, ему очень-сильно-просто крайне необходим.

– Я тебя не ненавижу, Кир, - правду сложно уместить в пять слов, но у неё это, кажется, получается.
– Больше.

После всего того, что он для неё сделал, после того, что они пережили вдвоём, после утреннего “тебя должна волновать только ты сама и никто больше” иначе не может быть. Уже не может. И с этим нужно как-то научиться жить. Научиться справляться с тоской по Роме и чувством вины за то, что уже больше не чувствует.

Я его больше не ненавижу, Ром, представляешь? Я больше не вижу в нём врага.