— Синьора маркиза…

Лошадь хозяйки остановилась, гарцуя, возле управляющего.

Оставаясь в седле, маркиза спросила с издевкой:

— Красивые лошадки, не так ли, Микеле?

— Синьора, синьора маркиза… Они… Мне прислал их один приятель для укрощения.

— Ах вот как! — воскликнула маркиза и щелкнула хлыстом. — Они твои? Говори правду!

— Ну, я помог тут в одном деле синьору из Васто, и он захотел поблагодарить меня, прислал этих лошадей. Я, правда, не очень-то понял, обеих в подарок или только одну… Может, другую я должен вернуть объезженной.

Маркиза снова щелкнула хлыстом, и управляющий задрожал всем телом:

— Синьора маркиза, вы не верите мне?

— Не стану спорить с тобой, — ледяным тоном произнесла она, — твои лошади у тебя и останутся. — Он благодарно поклонился. — Но я должна знать правду. Ты получил этих лошадей в обмен на белого коня, которого отвел покрыть кобыл какого-то синьора, не так ли? Вот откуда взялись у тебя эти два жеребца! Ты же отлично знал, что мой конь великолепной породы, племенной, достойный королевской конюшни. В холке выше человека, превосходный производитель, с коричневой звездой во лбу. Точно такой же, как эти два жеребца.

— Да, синьора маркиза, что верно, то верно — во всей Апулии не нашлось бы другого такого коня. Не правда ли, Джузеппе?

Дворецкий только что подъехал и сидел на козлах с непроницаемым лицом. Управляющий с мольбой посмотрел на него, но Джузеппе отвел глаза, словно его тут и нет.

Маркиза продолжала наступать:

— Это же подарок самого короля, он преподнес жеребца лично мне. А ты увел его в тот же день в Васто, и с тех пор я больше не видела моего коня.

— Больше не видели, синьора маркиза, — согласился управляющий, потупив глаза, — не видели, потому что пришлось пристрелить его. Он охромел, а ваша милость сама говорила мне, что если вдруг с ним такое случится, ваша милость предпочтет его смерть, чем видеть, как конь страдает. Мне и пришлось так поступить со страхом в душе, но я должен был это сделать!

Взгляд, которым маркиза окинула управляющего, привел в ужас Миранду. Она знала свою хозяйку с младенчества и все же никогда не могла понять, как это получилось, что такой черствой, а порой и жестокой выросла эта девочка.

— Мне пришлось пристрелить его, — повторил управляющий. — Из любви к вашей милости. Ваша милость мне это посоветовала. У меня не хватило смелости доложить вашей милости, что конь охромел, и просить разрешения пристрелить его. Я должен был сделать это. Ваша милость может спросить у Карло. Он видел! Я выполнил указание вашей милости!

— Не притворяйся, будто так уж старался угодить мне, — остановила его маркиза. — Я прекрасно все понимаю.

И тут, повернувшись к загону, она увидела, что несколько пастухов не могут оседлать двух жеребцов. Те отчаянно брыкались, сбрасывая седла. Крепкие парни старались удержать их за узду, но лошади вставали на дыбы, нервно ржали и норовили лягнуть своих мучителей. Жеребцы действительно были очень горячими. Маркиза взглянула на конюха и приказала:

— Заведи в загон вон ту двуколку и впряги в нее одного из них.

Конюх повиновался, не смея пикнуть.

Он выпряг лошадь из двуколки и распорядился, обращаясь к пастухам:

— Впрягите сюда этого жеребца.

Двое парней взяли коня за узду и с трудом запрягли его, немало рискуя получить удар копытом.

— Ладно, — проговорила маркиза, обращаясь к управляющему. — Твои лошади останутся при тебе. Но при одном условии: сделаешь десять кругов в загоне.

— Но, синьора маркиза!.. — воскликнул управляющий, с ужасом глядя на нее. — Ваша милость ведь понимает, что такое невозможно!

— Возможно! За все на свете надо платить, не так ли?

Прижав шапку к груди, управляющим двинулся к загону, то и дело оборачиваясь на хозяйку в надежде, что она отменит приказ. Но маркиза оставалась невозмутимой, восседая на своей лошади в темно-зеленом костюме для верховой езды, рыжие волосы, выбившиеся из-под шляпы с широкими полями, блестели на солнце Миранда не выдержала и бросилась к маркизе:

— Но, синьора маркиза, вы же убьете его! За лошадь хотите отомстить? — с укоризной спросила она, пристально глядя на нее.

Миранда была единственным человеком, кто смел так разговаривать с маркизой. Она вскормила ее грудью и нередко ругала девочку, когда та становилась чересчур упрямой или слишком заносчивой. Маркиза помолчала, потом произнесла:

— Он оскорбил меня. Хотел сделать из меня дурочку. Думал, что меня легко обмануть. К тому же он вор, и ты это знаешь. Я должна его проучить!

— Синьора маркиза, молю вас, остановите его, прошу вас!

Она не слушала Миранду. Прищурилась, метнула презрительный взгляд на управляющего.