— Не знаю. Думаю, только Арианна по-настоящему любит меня. Но она ребенок. В прошлом, конечно, встречались женщины, которые флиртовали со мной. Но была ли это любовь? Не думаю.

— А я думаю, что вы влюблены в эту девушку, падре Арнальдо, моя женская интуиция подсказывает, что именно поэтому вы никогда не принимали меня всерьез. Вы же знаете, что меня влекло к вам, что я даже была влюблена в вас.

— Нет, это неправда, — возразил он, отводя взгляд. — Общаясь со мной, вы всего лишь оттачиваете свое остроумие. Вот и все. Когда вы смотрите на меня, вспоминаете, как из любви к свободе запретили себе отдаваться чувствам.

— Ошибаетесь. Я любила вас. И как любила! Боже милостивый! Вы полагаете, монсиньор, моя любовь к власти мешает мне любить мужчин? Позвольте сделать вам признание, падре Арнальдо: пока мое тело еще молодо, оно остается чувственным, желает любви, предается мечтаниям, ищет наслаждений, восстает против запретов, какие я сама перед собой поставила. Но преклонный возраст уже близится. Знаете, почему старость невыносима, падре Арнальдо? Потому что она наступает всегда слишком стремительно и именно тогда, когда мы наконец начинаем чувствовать свои возможности и находить подлинные радости. Сейчас я могла бы совершить значительно больше, чем прежде. Я знаю мир, и желание жить у меня теперь сильнее, нежели в юности. Молодые люди нередко упиваются мыслями о смерти. Но чем дольше живешь на свете, тем интереснее становится жить. В нас разгорается жажда жизни, потребность мечтать. А в этот момент старость — раз! — и замуровывает нас в собственном теле. Будто бы тебя похоронили заживо, — маркиза откинулась на спинку дивана и грустно улыбнулась. — Бог обманул нас, падре Арнальдо. Он наполнил наши сердца надеждой и Сам же поставил преграды, не позволяя нам достичь всего, чего хотим.

— Вы христианка, маркиза. Если такова воля Божия, нужно принять ее. Но Господь пожелал открыть людям, что их страдания значимы и ценны. Господь сам захотел воплотиться в человека, дабы показать нам, что жизнь человеческая и страдания человека достойны Бога. Мы не вправе судить деяния Господа.

— Выходит, жалобы бесполезны, вы это хотите сказать, падре?

— Маркиза, прошу вас, не мучайте себя. Это всего лишь краткий миг уныния. Завтра утром посмеетесь над своими печалями.

— Хотите избавиться от меня? Отправить в постель и вернуться к заботам об Арианне, своей большой любви? — Маркиза подиялась. — Проводите меня в сад, — попросила она.

Он подошел к ней, взволнованный ее последними словами, и почтительно подал руку. Свет, падавший из окон зала, в котором горели сотни свечей, выхватывал из тьмы ближайшие деревья сада. Полосы света перемежались с пятнами темноты, и священник заметил кое-где в тени обнявшиеся парочки. Маркиза, несомненно, тоже видела их, и ему показалось, будто она теснее прижалась к нему.

В конце аллеи маркиза остановилась, продолжая опираться на его руку.

— Отчего вы не захотели переехать сюда? — спросила она.

Он с грустью взглянул на нее. Конечно, здесь, в палаццо, ему жилось бы куда лучше, удобнее, и светское общество оказалось бы ближе. Но его смущала мысль об опасных отношениях, какие могли сложиться у него со столь властной женщиной.

— Я и так всегда к вашим услугам, маркиза, в любое время дня и ночи.

— Мне бы хотелось быть ближе к вам.

Маркиза опустила голову ему на плечо — чисто женский жест, беззащитный, доверчивый. Он ощутил тепло ее мягкого тела. И вдруг почувствовал влечение к ней. В конце концов он ведь мужчина, а эта женщина так откровенно соблазняет его! Падре постарался отстраниться от нее.

— Не надо, останьтесь, — шепнула она, заметив его движение. — Я была сегодня искренна с вами, призналась в своей любви к вам. Понимаю, что вы отвергаете меня, я не нравлюсь вам и вы не испытываете ко мне никаких чувств…

Падре хотел было ответить: нет, она ошибается, но не успел.

— Презираете меня, верно? — спросила она, глядя ему прямо в глаза.

— Маркиза, я вовсе не презираю вас, вы это прекрасно знаете, я…

Она прижалась к нему всем телом. Священник почувствовал прикосновение ее бедер, ее живота, увидел ее пышную грудь в низком вырезе лифа. Маркиза прильнула к нему так близко, что ее губы едва не касались его губ. Она смежила веки и замерла. Прошло несколько бесконечных секунд. И тогда она в бешенстве оттолкнула его. Она походила на разъяренную тигрицу.

— Но вы же пятнадцать лет провели на этих несчастных скалах! Не могли же вы совсем забыть Неаполь, жизнь, которую вели в столице… Вы не можете довольствоваться обществом крестьян, рыбаков и старых колдуний. Я открываю вам свои объятия. И не вздумайте сказать, будто отвергаете меня только из верности сану. Тут что-то другое. Может, это ваша гордыня, желание отомстить мне за все, чем обидели вас другие, и я ошиблась, унижаясь перед вами?.. Нет, вы никого не любите. Ни меня, ни свою Арианну, никого на свете. Даже Бога!

Последние слова маркизы ударили падре, словно хлыст. Ошеломленный, он прошептал:

— Я вас прощаю, маркиза. Да простит вас Бог!

Священник покинул сад с гневом в сердце. Но злость постепенно улеглась, обратившись в печаль. Он ощутил горечь отчаянного одиночества. Пятнадцать лет в изгнании! Пятнадцать лет уединения… Уступи он сейчас женщине, старавшейся соблазнить его, он стал бы ее игрушкой для забавы, ее рабом. Нет, маркиза не любила его. Ей нужен был самец. И она выбрала его лишь потому, что он не представлял для нее никакой опасности. Она хотела сделать его еще послушнее, чем прежде. И ревновала к Арианне. В ее словах явно сквозило это чувство. Мужчины ненавидят, заключил он, а женщины — ревнуют.