В то же время Джулио познакомил ее со множеством роскошно одевавшихся женщин с холеными руками, которые обычно всё высмеивали и никогда не опускались до разговоров о таких глупостях, как приготовление супа, например, или воспитание детей, зато на равных говорили с мужчинами о политике. Французской революции, Робеспьере, Сен-Жюсте, Талейране. Никто на Тремити никогда не касался никаких политических событий, происходивших в мире. Имена Вольтера и Руссо даже не упоминались. Фра Кристофоро и падре Арнальдо обычно знакомили ее лишь с далекой историей, рассказывали о древних греках или о Данте, Петрарке и Возрождении. И всё. Для них время остановилось в прошлом.

И она думала, живя на Тремити, что ей повезло — она может заниматься философией и литературой. Жаль только, уж очень ограничен круг ее собеседников — беседовать о серьезном она могла лишь с падре Арнальдо и фра Кристофоро. Приехав в Милан, она обнаружила, что здесь никто не обсуждает идеи великих древних философов и писателей, чтению которых она уделяла на Тремити столько времени и столько спорила о них. В миланских гостиных никто и не вспоминал о Платоне или Аристотеле. Все предпочитали говорить о Просвещении. Она не хотела выказать себя провинциальной простушкой и потому молча жадно слушала разговоры в салонах, а вечером забрасывала мужа множеством вопросов, так что он нередко сердился. Джулио советовал ей заниматься своими нарядами, быть счастливой и веселой и умело переводил разговор на другое.

Кто такие Робеспьер, Баррас, Талейран? Почему, когда она называла эти имена, не только ее муж выходил из себя, но и некоторые его друзья теряли спокойствие? Иногда она искала ответа у Кальдерары. А он, смеясь, уверял, будто это настоящие чудовища, кровопийцы, вынуждавшие своих солдат жечь все подряд и рубить головы аристократам, да и всем, кто предан монархии. И каждый полк на марше нес перед строем гильотину. Слушая подобные рассказы Кальдерары, женщины обычно смеялись, а мужчины — и не только ее муж — смотрели как затравленные волки. Мрачнели точно так же, как Джулио, когда она расспрашивала о революции. В их взглядах появлялась настороженность, предчувствие внезапной угрозы посреди привычного празднества. Только когда речь заходила об Австрии или об австрийском императоре, глаза мужчин начинали блестеть, сиять радостью, едва ли не торжеством.

Отчаявшись понять их, Арианна просто пожимала плечами. В сущности, она неплохо чувствовала себя и в обществе единомышленников своего мужа. Все одеты по моде, чрезвычайно любезны и горячо восхищаются ею. В общем, муж прав: друзьям необходимо иметь пять добродетелей. Они должны быть умными, богатыми, воспитанными, преданными и снисходительными. Так однажды объяснил ей Джулио.

— Мне очень нравятся твои друзья, — ответила Арианна.

— Я так и думал, — лукаво заметил он.

— Почему? — поинтересовалась она, что-то заподозрив.

— Потому что все они очень достойные люди. Превосходные люди, которые составляли свое состояние из поколения в поколение, весьма осмотрительно и мудро вкладывая деньги в дело. Они умеют ценить красивые вещи, разбираются в искусстве, восхищаются природой. И любят красивую жизнь. Они изворотливы, не спорю, но в то же время гурманы, — заключил, смеясь, граф.

— Что ты хочешь этим сказать? Что значит быть изворотливым, и почему ты смеешься?

— Я говорю, что они изворотливы и нередко даже мошенники, они знают, как делать деньги, и не очень щепетильны. Но они умеют жить, и это главное.

Она возразила:

— Не верю. Ты говоришь так, лишь бы посмеяться надо мной. Это порядочные люди.

— Порядочные люди — в твоем понимании — умирают от голода в таких лачугах, в каких мы с тобой не выжили бы. Понимаешь? Наши друзья — умные люди, но они веками во времена злосчастных войн использовали свой ум для того, чтобы нажить капитал. И я тоже, как могу, устраиваю свои дела. А с чего это вдруг ты интересуешься этим?

— Это же твои друзья. Или ты смеешься надо мной?

— Но мне нравятся ловкие люди. Большую часть своей жизни я провел с ними, играя в азартные игры, устраивая разные дела. Я не питаю иллюзий в их отношении. Их изворотливость многому научила меня. А ты еще совсем не умеешь разбираться в людях, знаешь толк лишь в красивых вещах, а отличить хорошего человека от плохого не способна. Иногда я думаю, что единственные женщины, с кем ты общалась в жизни, это твоя мать и Марта. Но и они никак не повлияли на тебя. И потому ты представляешься мне рябиной.

— Рябиной? Но это же дерево!

— Ну да, самая настоящая рябина. Она возносит к небу свой ствол, тоненький, стройный, и тянет ветки к солнцу, не подозревая о бурях, какие нередко случаются и могут сломать ее. Вот так и ты. Но мне именно это и нравится в тебе. Впрочем, можешь не опасаться никаких бурь, я уберегу тебя от них. Ты же думай только…

Размышления Арианны прервал неслышно появившийся у колоннады дворецкий, который с поклоном доложил:

— Графиня, граф Серпьери просит принять его.

— Благодарю вас, Джованни. Охотно приму.

Серпьери подошел с улыбкой.

— Как себя чувствует будущая молодая мать? — он поклонился и поцеловал ей руку. — А где будущий отец?

— Его нет. У него дела. А вы расскажите мне поскорее последние новости. Верно ли, что французские войска расположились у Генуи и вскоре двинутся на Милан?

Серпьери опустился в кресло:

— Хотите, графиня, чтобы Джулио выставил меня за дверь? Вы же знаете, он не любит, когда мы с вами разговариваем о политике.