Смотрю на маму, потом на Макса. На него дольше, мне ведь все равно очень сложно решиться, но я чувствую, как ускользаю. Мои силы на исходе, а еще есть Август…Я представляю, как ему сейчас страшно, и, пусть не хочу пугать больше своим видом, знаю — если бы я была на его месте, то хотела бы увидеть маму.

— Если с ним что-то случится, Чехов, — делаю ударение на его имени, — Я убью всех, кто тебе дорог, услышал меня? Всех, кому ты хотя бы просто руку жал. Даю свое слово.

— Слово дочери последнего самурая? Готов поспорить на что угодно, оно тверже стали.

Если бы не усталость, я непременно вникла бы в суть, уточнила, полюбопытствовала хотя бы, но сейчас я просто с ног валюсь, поэтому пропускаю его ухмылку и киваю.

Три недели спустя

Происшествий нет, но и движения тоже. Ксению до сих пор не нашли, и это меня пугает. Как она может так хорошо прятаться? Все должно было бы быть не так, а оказалось — еще хуже. Поэтому я решаюсь на то, на что не решилась бы никогда: Август должен улететь в Японию.

— Мам, я не хочу улетать.

Ему это, конечно, не нравится. Я мягко улыбаюсь, поправляя его кучерявые волосы, а потом тихо прошу.

— Малыш, вы с бабушкой Марией будете много гулять. Узнаете…

— Мам, я ничего не хочу делать без вас с папой.

— Я знаю. Я тоже когда-то не хотела, но так нужно. С дедой Петей на рыбалку пойдете?

Он вздыхает и смотрит на свою уточку, и тогда я подаюсь вперед, кладу свои руки на его и слегка сжимаю, чтобы он снова на меня посмотрел.

— Родной, я знаю, что ты еще такой маленький, но я уверена: ты сможешь понять. Папа пытался нас защитить и серьезно пострадал, теперь я должна защитить его, понимаешь?

— Да… я буду мешать?

— Нет, конечно не будешь, но я должна сосредоточиться на нем. Плохие люди желают нам зла, и если ты будешь рядом, они смогут навредить нашей семье. Мы должны ненадолго расстаться, чтобы потом снова быть вместе.

— Ты обещаешь?

— Да. Мы будем одной семьей, просто нужно немного потерпеть. Ты же мне доверяешь?

— Ты у меня умная. Доверяю.

— Вот и хорошо.

— Но обещай, что ты сводишь меня к нему.

— Хочешь поедем сейчас?

— Да.

Так мы грузимся в машину. Знаю, что возможно это неправильно, возможно так я его травмирую, но Август настолько решительный, собранный и смелый в эту самую секунду, что, кажется, все я делаю правильно. Забавно, но даже когда мы идем по коридору: мне страшно, а ему нет. Сын останавливается напротив двух крупных мужчин, смотрит на них снизу вверх и говорит:

— Я пришел к папе. Дайте пройти.

Я даже усмехнуться не успеваю, узнавая в нем себя, а вот охранники улыбаются и пропускают нас. Твердой походкой Август заходит в палату, но останавливается, не доходя до кровати. Я смотрю сейчас только на него — как меняется его лицо, настроение, чтобы в любой момент быть рядом, но этого не требуется. Он подходит ближе, потом забирается на мое кресло, сжимает его руку и шепчет.

— Он поправится, мам. Он у нас сильный, и он обещал, что меня не бросит. Папа будет в порядке.

Я закрываю лицо руками и снова плачу, правда лишь до момента, как не получаю строгий выговор:

— Не плачь, мам. Он сильный, ты тоже должна быть сильной.

Правда, дорогой. Я должна. Поэтому это был последний раз, когда я плакала в этой палате.

Месяц спустя

Меня будит звонок. Сон и без того нервный, совсем невесомый как будто, поэтому я вскакиваю сразу и снимаю:

— Да?!

Сердце бешено колотится. Мне кажется, что я непременно услышу что-то плохое, но вместо этого Матвей радостно говорит:

— Он пришел в себя!

Дорогу я совсем не помню, но уверена, что быстрее, чем я, в эту больницу еще никто не приезжал. Залетаю, как бешенная, в зал ожидания, и вижу там всю семью в сборе: мои родители, Арнольд, Лекса с Аленой, Матвея и пузатую Лилиану. Но смотрят они на меня как-то странно…слишком странно.

— Что случилось?!

— Эм…

— Что «эм…»?! — передразниваю Лекса, но потом отступаю на шаг и шепчу, — Нет…вы сказали…

— Так! Спокойно! — рычит отец, потом встает и подходит, чтобы передать какие-то бумаги, — Они просто мнутся и не знают, как тебе сказать. Вот.

Читаю, но смысла не улавливаю, поэтому хмурюсь сильнее. Чтобы дошло — мне требуется, наверно, долгих минут десять, а то, что я чувствую — вполне закономерно.

— Он совсем…

Злость захлёстывает жесткой волной, которая сама несет меня в сторону палаты. Я не слышу и не вижу никого, чуть ли не с ноги выношу дверь, и ору:

— Какого хрена?!